Морпех 4: Победа! (СИ) - Смолин Павел - Страница 23

Мы поднялись на площадку, и в этот момент, ровно по расписанию, на восточной окраине рвануло, и рвануло красиво.

Первый взрыв был почти скромным, вторым и третьим накрыло что-то ещё — боекомплект или бочки — и над садами встал купол. Поселок залило тревожным светом.

Немцы у пролома вскочили. Офицер выпрямился во весь рост и заорал вниз, и это была последняя команда в его жизни, потому что Калюжный уже был у него за спиной. Расчёт мы сняли за семь секунд.

— Станок! — крикнул я.

Пулемёт стоял на треноге, привинченной к бетону четырьмя болтами, и смотрел он на восток, а нужен он нам был во дворе — во втором проломе, в четырёх метрах.

— Ключ есть?

— Есть, — Калюжный уже сидел на корточках у станины. — Шабанов, держи ствол. Ерохин, ленту не путай, клади в короб. Васько, посвети.

Я посветил — все внимание немцев сейчас совсем не на нас направлено.

Петро открутил гайки за полторы минуты, и всё это время внизу, во дворе, орали и заводили машины. Треногу они с Шабановым перенесли вдвоём, не разбирая. Она весила килограммов двадцать, и они пронесли её четыре метра по бетону, не уронив и почти не звякнув.

— Мешки давай! Под ноги мешки, а то она пляшет!

Мы перетащили мешки.

— Лента!

— Двести пятьдесят.

— Мало.

— Ещё коробка есть.

— Тащи.

К этому моменту двор был полон. Из административной пристройки, из хат вокруг, из машин — отовсюду выбегали люди и бежали к воротам, потому что на востоке горело и там были их танки.

Их набралось человек шестьдесят, и они толпились у ворот, потому что ворота были одни, а машина, которая пыталась выехать первой, встала в них поперёк. Калюжный лёг за пулемёт.

— Васько.

— А?

— Я ж говорил, шо флот всё умеет.

— Стреляй уже!

Калюжный нажал на спуск. Первую ленту он выпустил за сорок секунд, и двор к концу этой превратился в музей эффективности МГ-42.

— Лента!

Ерохин подал.

— Бабенко! Твоя очередь! Двор внизу, окна пристройки! Гранатами!

Взвод Бабенко работал снизу, от лестницы, и работал как надо: они не полезли во двор, а били с площадки второго яруса вниз, короткими, и швыряли гранаты в окна пристройки. Немцы сначала не поняли, откуда.

Потом поняли и стали отвечать — беспорядочно, снизу вверх, во все проломы сразу, и часть их пуль ушла в своих, потому что двор круглый, а бетон дает рикошеты.

Бегущие со стороны танков немцы тем временем начали падать на ровном месте — Пшеничный работает как договаривались.

Снизу, из-под крайней машины, ударил автоматчик. Он лежал там с самого начала и молчал, и я его не видел, и никто его не заметил. Курочкин в эту секунду менял позицию на площадке второго яруса. Он вышел из-за опоры, и его перевернуло и бросило на перила.

Демидов подполз, схватил его за ремень и потащил — и получил сам, в бок, ниже ремня.

— Гранатой под машину! — заорал Бабенко.

Кинули двое. Автоматчик замолчал. Демидова оттащили за опору, и Гальцев начал его перевязывать. Из окна пристройки ударил второй пулемёт — его успели вытащить, пока мы работали по двору. Очередь прошла по площадке, по опоре, по обоим. Я этого не видел. Я в это время был наверху и узнал уже потом.

Двор опустел, и Калюжный перенёс огонь на пристройку и на машины.

— Петь, машины не жги!

— Чому?

— Дивизия пойдёт, машины пригодятся!

— От ты хозяйственный, — восхитился Калюжный и стал класть точнее.

Второй пулемёт из окна пристройки достал нас на третьей минуте.

Очередь прошла по проёму, выбила бетонную крошку, Ерохин заорал и схватился за лицо. Шабанов уронил его на пол и накрыл собой, и ему самому прошло по спине, вскользь, разодрав гимнастёрку от лопатки до пояса.

— Живой⁈

— Царапнуло! — заорал Шабанов. — Больно, сука!!!

— Терпи!

Пулемёт из окна работал ровно и правильно, но он был ниже нас. Сняв с плеча оптику, я не удержался:

— Помнишь, Петь, как ты говорил, что не пригодится?

— Та я знал, шо ты все равно не послушаешь, — отмахнулся Калюжный.

Я лег у западного пролома, посмотрел секунд десять, дождался движения и выстрелил. Пулемет огрызнулся очередью, но пули летели нихрена не в меня, и я смог добрать первого номера вторым выстрелом.

Через двенадцать минут после начала стрелять стало не в кого. Я велел прекратить огонь, и в наступившей тишине было слышно, как на восточной окраине продолжают гореть и взрываться боекомплектами танки. Приятный такой звук.

Спустились. Во дворе я насчитал больше семидесяти. В пристройке взяли двоих живых, один из которых оказался писарем при штабе батальона, а второй — шофёром, и оба сидели под столом и очень хотели жить.

Документы штаба взяли целиком, вместе с сейфом, который вынесли вчетвером. Машины взяли четыре из восьми, остальные были побиты.

— Корабли бы поди не попортил, — прищурился я на Калюжного.

— Хлипкая техника у сухопутных, — пожал плечами Петро.

— Уходим, — велел я. — Раненых вперёд. Ерохина несите.

— Товарищ капитан, — подал голос Тюлькин от машин. — А может, на этих?

Я посмотрел на четыре немецких грузовика.

— А заведёшь?

— Обижаете.

Из посёлка мы выехали в три двадцать, на четырёх немецких машинах, с сейфом, двумя пленными, шестью ранеными и шестью убитыми — чуть ли не впервые за эту войну у нас появилась роскошь собрать всех погибших наших.

Выехали по западной дороге, к речке, и на выезде я в последний раз обернулся: на восточном конце Криничного горело так, что видно было небо, и время от времени оттуда прилетал очередной разрыв. Следующей ночью дивизия выйдет к поселку и пройдет его без единого выстрела.

Хоронили в полдень, за речкой, на бугре. Курочкин. Демидов. Гальцев. Ерохин — он умер в дороге, от потери крови, и мы ничего не могли с этим сделать. Синицын с Перекопа. И Мамедов из третьего взвода, которого убило во дворе, когда он полез снимать с немца автомат.

Копали быстро, потому что к вечеру снова идти. Я бросил горсть земли:

— Прощайте, мужики. Простите, если что не так.

Шабанов, спина которого была замотана так, что он не мог наклониться, взял землю и кинул сидя. Бабенко кинул и не отошёл, простоял, пока не подошёл Мятлев и не тронул его за рукав. Дали залп.

Пока мы хоронили, на востоке время от времени продолжали рваться снаряды. Гул был глухой, ленивый, совсем не боевой — так, авария.

Грохнуло.

— Четвёртый, — сказал Тюлькин, не переставая закапывать могилу.

— Третий, — не согласился Шабанов.

— Четвёртый. Третий был, когда мы Синицына клали.

Грохнуло.

— Товарищ старшина, а вы что, считаете?

— А чего не считать? Пять их было. Пять раз бахнет — можно спокойно обедать.

Грохнуло.

— А если два разом?

— Тогда обедать раньше, — невозмутимо ответил Тюлькин.

Мятлев воткнул лопату и вытер лоб.

— Пшеничный. Ты вчера сколько сделал?

— Не считал.

— Так все считают.

— А я не считаю, — Пшеничный смотрел на восток. — Считать — примета плохая.

Грохнуло.

— О! — обрадовался Тюлькин. — Пятый!

— Четвёртый, — поспорил Шабанов.

Обедали в третьем часу. Калюжный сидел на подножке трофейного грузовика, ел из кашу, и был этим всем очень доволен:

— Эх вы, сухопутные, — объявил он на весь двор. — Опять флот за вас всю работу зробив.

Секунду было тихо. Потом Шабанов, лежавший на животе, потому что сидеть не мог, поднял голову.

— Товарищ старший лейтенант, а станину кто тащил?

— Я тащил.

— Один⁈

— Ну, ты подсоблял, — милостиво согласился Калюжный.

— А ленту кто подавал? — подал голос кто-то из третьего взвода.

— А ленту Ерохин подавал.

Калюжный отложил котелок.

— Ерохин подавал, — повторил он громко и раздельно. — Двести пятьдесят и ещё двести пятьдесят. И третью коробку он же тащил, слепой уже. Так что вы, хлопцы, слушайте сюда: я — шо крейсер, а вы, получается, экипаж.

— От це другое дело, — хохотнул Мятлев, и я впервые услышал, как он кого-то передразнивает.