Морпех 4: Победа! (СИ) - Смолин Павел - Страница 18

— Ведётся. Полковой разведкой.

— А моя рота?

— А ваша рота, товарищ капитан, приводит себя в порядок и готовит пополнение. Задачи получите, когда дивизию поставят в первый эшелон, — Востриков придвинул ко мне чернильницу. — Сдавайте отчёт до пятницы.

Я взял листы и остановился в дверях:

— Товарищ майор, а если я схожу посмотреть на передний край? Сам, с двумя людьми. Без задачи, просто посмотреть.

Востриков поднял голову.

— Зачем?

— Чтоб потом не смотреть в первый раз, когда прикажут.

Он смотрел на меня секунд пять.

— Участок полковой, — выговорил он наконец. — Полк вас туда не пустит без бумаги, а бумагу вам никто не даст, потому что вы там никто. Идите и пишите отчёт.

Я вышел, постоял на крыльце и, поморщившись от неприятной для меня бумажной работы, пошел писать отчет по расходу боеприпасов за второй квартал. Я его писал в жизни четыре раза, и все четыре раза он у меня сходился со второй попытки, потому что первая всегда была честная. Здесь задачу облегчало то, что «честно» у меня при всем желании не получится — я же не видел.

Закончив, я пошел искать Мятлева, и нашёл его в саду.

— Товарищ старший сержант, у нас в роте кто-нибудь ходил на этот участок? До ранения Заславского.

— Ходили. В мае трижды.

— Кто?

— Я ходил. Шабанов. Пшеничный на дневку сидел.

— Схема есть?

Мятлев чуть помедлил.

— Схема есть у меня в голове, товарищ капитан. Бумаги нету, бумагу я в отдел сдавал.

— Нарисуете?

— Нарисую, — он посмотрел на меня. — А зачем?

— Затем, что дивизию поставят в первый эшелон, и в тот же день майор Востриков вызовет меня и прикажет к утру организовать языка. И я не хочу в этот момент узнавать, что там за речка и где у неё брод.

Мятлев подумал, потом сел к вкопанному столу, взял из-под лавки палку и разровнял ногой землю.

— Тогда лучше на земле, — решил он. — На бумаге я плохо. Тут вот речка…

Рисовал он двадцать минут. Через десять к нам подсел Шабанов — молча, потирая украшенную синяком челюсть — и стал поправлять, где Мятлев ошибался. Через пятнадцать откуда-то возник Тюлькин и сообщил, что у сапёров второго полка есть немецкая карта этого участка, только они её никому не дают, но, если очень надо, он попробует достать.

— Попробуйте, товарищ старшина.

— А что за неё дать?

— Часы есть карманные, серебряные, с капрала снял.

— Это дело! — одобрил Тюлькин.

Пшеничный подошёл последним, постоял над схемой, посмотрел, ткнул пальцем в правый край и сказал:

— Тут высотка. С неё пойма как на ладони. Немец там сидит с апреля.

И ушёл обратно к забору. Рота шла мимо по своим делам, косилась и делала вид, что ей всё равно, а мы вчетвером сидели над куском разровнённой земли и полтора часа изучали передний край, к которому нас никто не пускал.

Глава 8

Немецкую карту Тюлькин принёс девятого июля, к обеду, и положил на стол с видом не радующегося триумфу победителя:

— Часов не хватило, — доложил он. — Я ещё бритву дал.

— Мою?

— Зачем вашу? Свою.

Карта была хорошая. Немецкая карта нашей же местности, снятая с нашей же довоенной, но с их пометками: отметки высот, брод, тропа вдоль ручья, которой на нашей карте не было вовсе, и подписи мелким готическим шрифтом, которые нам потом полдня переводил писарь из штаба, знавший немецкий по гимназии.

Тропа шла ровно туда, куда я и думал.

— Товарищ старшина, а вы сапёрам что сказали? Зачем вам карта?

— Правду сказал, — пожал плечами Тюлькин. — Сказал, что моему командиру интересно.

— И они дали?

— А они что, не люди, и им часы с бритвами не нужны?

Дивизию поставили в первый эшелон двенадцатого, а тринадцатого, в семь утра, меня вызвал Востриков. Я пришёл к нему уже зная, что услышу, потому что за два дня до этого артиллеристы начали пристрелку, а пристрелка врать не умеет.

— Язык, — Востриков развернул ко мне карту. — К утру пятнадцатого. Участок — от отдельного дерева до изгиба ручья, полтора километра, вот здесь.

Я посмотрел на карту.

Участок был отвратительный. Полтора километра ровного открытого поля, за ним немецкая траншея по гребню, перед траншеей проволока в два кола, слева высотка с наблюдением, справа болотце. А в четырёхстах метрах правее участка, за изгибом ручья, шла та самая тропа.

— Товарищ майор, фашисты ходят вот здесь, правее изгиба.

— Откуда знаете?

— Наблюдал. Тропа набитая, ходят ночью, посменно, часа в два. Там кустарник до самой проволоки, и высотка их не видит — угол закрыт.

Востриков на меня прищурился:

— Наблюдали вы это, надо думать, не со своего участка.

— Я наблюдал по карте.

— По карте.

— И немного лёжа.

Востриков откинулся на табурете:

— Сидорин, участок нарезан не мной. Полосы дивизий согласованы наверху, и правее изгиба — соседняя дивизия. Вы туда пойдёте — вас положат ваши же соседи, потому что они вас не ждут, и будут правы.

— Их можно предупредить.

— Их можно предупредить через штаб корпуса. Это трое суток.

— А язык нужен к утру пятнадцатого.

— А язык нужен к утру пятнадцатого, — согласился он.

Мы посмотрели друг на друга.

— Разрешите работать на своём участке, товарищ майор? — сдался я.

— Разрешаю, — Востриков сразу опустил глаза в бумаги, показывая, что разговор окончен.

Группу я собрал в тот же день.

— Иду сам. Со мной Шабанов, Пшеничный, младший лейтенант Бабенко, Пахомов и двое — Курочкин и Демидов.

Рота слушала молча.

— Товарищ старший сержант Мятлев остаётся в роте за старшего.

Мятлев не сказал ничего. Совсем ничего — ни «есть», ни «разрешите», просто кивнул один раз, а я не стал объяснять, что если группа ляжет, в роте должен остаться кто-то, кого слушаются — это и так понятно.

— Плевое дело, командир! — заявил Пахомов, прокрутив финку в пальцах.

Постоянно ее крутит — перекидывает из ладони в ладонь, ловит за рукоять, проворачивает между пальцами и снова перекидывает. Финка была старая, самодельная, с наборной рукоятью из цветного плекса, и Пахомов при ней был четвёртый год на войне без единой лычки, потому что, как объяснил мне вечером Тюлькин, «он от них отказывается, товарищ капитан. Ему предлагали трижды, а он говорит — не хочу за других отвечать».

Четырнадцатого весь день готовились проходить маршрут. Для этого приспособили участок с ручьем за деревней, колышками разметив копию маршрута.

Сто восемьдесят шагов по ручью. Поворот. Двести двадцать по кустарнику. Проволока. От проволоки до траншеи сорок один шаг.

— Считаем шагами, — объяснял я. — Не глазами. Ночью глаза врут, а ноги нет.

Прошли трижды, а потом я велел завязать глаза и пройти ещё раз. Рота решила, что командир чудит, но субординацию соблюла.

Шабанов прошёл неплохо, но сбился на повороте. Курочкин с Демидовым сбились оба. Бабенко, к моему удивлению, прошёл чисто и даже поправил Демидова, а потом смутился и извинился перед ним, хотя был прав.

Пшеничный идти отказался.

— Мне не надо, товарищ капитан. Я ж на дневке буду лежать, а не ноги в ручье мочить.

— Пойдёшь.

— Зачем?

— Затем, что если меня убьют, ты поведёшь.

Пшеничный подумал секунды три, потом молча завязал глаза платком и пошёл. Прошёл он лучше всех.

Пахомов прошёл нормально и снял повязку с лицом взрослого, который потерпел глупость ребенка.

— Товарищ капитан, разрешите?

— Разрешаю.

— Мы этот кустарник в мае ходили. Там у ручья дно каменное, по нему шумно, а по берегу мягко и трава высокая. Мы всегда берегом ходили.

Я подумал. Совет был не глупый. Совет был хороший, и, если бы я не потратил накануне полтора часа над схемой Мятлева, я бы его принял.

— Берегом не пойдём. Пойдём дном.

— Так почему?

— Потому что берег — это трава, а трава ложится. Мы её примнём и оставим за собой полосу до самой проволоки. Утром её увидят и завтра будут ждать. А по дну мы пошумим один раз и следов не оставим.