Зверь в моем замке (СИ) - Торн Элейн - Страница 18

На кухне было пусто. Очаг ещё теплился, и в его свете Лианна собрала узелок: половина холодного пирога с мясом, горсть сушёных яблок, кусок сыра. Она действовала быстро и бесшумно, как человек, давно привыкший красть еду по ночам. Сумка привычно оттянула плечо. Свеча в руке. Плащ до пят. Плед под мышкой.

Спуск в подземелье показался ей короче обычного. Она соскучилась. Соскучилась по запаху сырого камня, по дрожащему огоньку свечи, по шороху соломы. Но главное — по нему. По его голубым глазам. По его тихому «Лиан».

Она дошла до конца коридора и замерла.

Решётка была приоткрыта. А за ней, в камере, на соломе сидел Эйнар. Перед ним горела свеча. В одной руке он держал книгу сказок, раскрытую на середине, а в другой — надкушенное яблоко. Он читал. Читал! И при этом задумчиво жевал, как будто был не узником в подземелье, а школяром в библиотеке.

— Эйнар? — выдохнула Лианна.

Он поднял голову и спокойно, почти буднично, отложил книгу.

— Лиан. Ты пришла.

— Что... — она запнулась, пытаясь осмыслить увиденное. — Что здесь произошло? Откуда у тебя яблоко? Почему решётка открыта? К тебе кто-то приходил? Кроме стражников?

Эйнар встал, отряхнул солому с туники и шагнул к прутьям — точнее, туда, где они должны были быть. Он вышел из камеры — просто перешагнул порог, как будто не было месяцев заточения, как будто не было замка, который он сломал собственными руками. И теперь он стоял прямо перед ней, и их больше не разделяло ничего, кроме воздуха.

Лианна машинально поднялась с камня и отступила на шаг. Ей вдруг стало тесно в этом коридоре. Раньше, когда он сидел в камере — в углу, на соломе, сжавшись в комок, — он казался меньше. Слабее. Моложе. А теперь он стоял в полный рост, и она впервые по-настоящему осознала, какой он высокий. На целую голову выше неё. Плечи, которые она помнила острыми и угловатыми, раздались. Руки, ещё недавно дрожавшие от слабости, спокойно висели вдоль тела — сильные, жилистые, с длинными пальцами. Он больше не был тем забитым мальчиком, которого она нашла два месяца назад. Он был юношей. Опасным. Красивым. Чужим — и в то же время странно, мучительно родным.

Свеча в её руке дрогнула. Лианна почувствовала, как жар приливает к щекам, и отвела взгляд, надеясь, что в полумраке он этого не заметит. Но он заметил. Он всегда замечал то, что она пыталась скрыть.

— Лиан, — произнёс он тихо. — Ты... покраснела.

— Ничего я не покраснела, — пробормотала она, уставившись в пол. — Просто... здесь душно. И свеча горячая. И вообще.

Эйнар ничего не сказал. Но ей показалось — или это был обман дрожащего света? — что в его голубых глазах мелькнула тень улыбки. Той самой, редкой, которую она видела всего несколько раз. И от этой почти-улыбки её щеки запылали ещё сильнее.

— Сядь, — сказал он. — Ты болела. Тебе нельзя долго стоять.

Лианна постелила плед, машинально опустилась на камень. Эйнар сел напротив, скрестив ноги, и заглянул ей в глаза.

— Ты не приходила, — начал он. — День. Второй. Я... чувствовал. Что-то плохое. — Он прижал ладонь к груди. — Здесь. Знал: тебе плохо. Потом… я сломал замок.

— Сломал? — Лианна перевела взгляд на покорёженный металл. — Но как? Он же...

— Я не человек, — просто сказал Эйнар. — Ты знаешь.

Лианна опустила глаза. Да, она знала. Вернее, догадывалась. Быстрое заживление ран. И теперь — сломанный замок, который не поддался бы и взрослому рыцарю.

— Я пошёл искать тебя, — продолжал он. — По запаху. Ты пахнешь... травами. Ветром. Теплом. Этот запах я нашёл бы где угодно.

Он говорил медленно, тщательно подбирая слова, но уже почти без акцента. Лианна слушала и чувствовала, как горло перехватывает.

— Ты был в моей спальне? — прошептала она.

— Да. Ты лежала. Горячая. Дышала тяжело. Я... — он на мгновение отвёл взгляд. — Я испугался.

Эйнар. Мальчик, который не боялся ни темноты, ни голода, ни побоев, — испугался за неё. Лианна почувствовала, как к глазам подступают слёзы.

— Я сделал то, что делают мой народ, — сказал он. — Кровь оборотня может исцелять. Я дал тебе немного своей крови. Ты поправилась.

Лианна машинально коснулась губ. Что-то странное, металлическое — она помнила этот вкус сквозь сон. И жар, который спал к утру, и лёгкость, которая пришла ему на смену. Так вот почему. Не чудо. Не травы. Он.

— Ты спас меня, — сказала она тихо.

— Ты спасла меня раньше, — ответил он. — Я должен был. Не мог иначе.

Повисла пауза. Где-то в дальнем конце коридора капала вода. Свеча тихо потрескивала.

— А теперь, когда замок сломан, — добавил Эйнар будничным тоном, — я могу выходить за пределы камеры. Сегодня, например, я зашёл в кладовую. И славно поужинал.

Он кивнул на яблоко, и Лианна вдруг заметила, что рядом с ним лежат ещё два — а за ними краюха хлеба, горшочек мёда и обглоданная косточка от окорока. Видимо, «славно поужинал» было скромным преуменьшением. Она перевела взгляд с еды на него, с него на сломанную решётку и вдруг рассмеялась — тихо, почти беззвучно, уткнувшись лицом в ладони. Смех смешивался со слезами облегчения.

— Что? — насторожился Эйнар.

— Ничего, — ответила она, вытирая глаза. — Просто... ты невозможный.

Он не понял слова «невозможный», но, кажется, уловил интонацию. Уголки его губ дрогнули — та самая, почти улыбка.

А потом он стал серьёзным.

— Теперь ты не должна сидеть здесь, — сказал он. — Здесь холодно. Ты опять заболеешь.

— Но как же...

— Я буду приходить к тебе сам.

Лианна замерла. Он произнёс это так просто, как будто речь шла о том, чтобы пересесть с одной скамьи на другую. Но смысл сказанного оглушал. Эйнар, узник, мальчик, которого её отец обрёк на смерть в подземелье, теперь мог выходить. И он хотел приходить к ней. Не в камеру. В её спальню.

— Это опасно, — прошептала она.

— Я знаю. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Но я не могу потерять тебя, Лиан. Не могу.

И в этих словах было столько всего — нежность, упрямство, древняя, звериная преданность, — что Лианна не нашлась с ответом. Она просто кивнула. А потом встала, отряхнула платье и протянула ему плед.

— Вот, — сказала она. — Я принесла. Будет холодно — укроешься.

Эйнар взял плед и прижал к груди — так же, как когда-то прижимал её шаль и её платок.

— Завтра, — сказал он. — Я приду.

Лианна поднялась по лестнице, и всю дорогу до спальни её не покидало странное чувство. Будто всё перевернулось. Будто она больше не была той, кто спасает, — теперь спасали её. И от этой мысли было тепло. И немного страшно. И очень, очень хорошо.

Глава 7.

Глава 7.

Весь следующий день Лианна провела как в тумане. Она почти не притронулась к завтраку, который принесла Эльза, рассеянно отвечала на вопросы мэтра Бейла, когда тот заглянул справиться о её здоровье, и то и дело поглядывала в окно. Не потому, что ждала кого-то снаружи. А потому, что ждала ночи.

Лекарь, явившийся после полудня, остался доволен её состоянием: жар не возвращался, кашель прошёл, румянец на щеках был здоровым, а не лихорадочным. Он посоветовал ещё денёк провести в постели, но, видя, как Лианна изнывает от скуки, сжалился:

— Можете выйти ненадолго. Прогуляться. Свежий воздух полезен, если одеваться тепло и не переутомляться. Но никаких сквозняков, леди Лианна. И возвращайтесь до темноты.

Лианна пообещала — и сдержала слово. Почти.

Она оделась тепло и основательно, как учила когда-то мать: «Северная осень не прощает легкомыслия». Сперва — шерстяные чулки, нижняя сорочка из мягкого батиста, с длинными рукавами и глухим воротом. Поверх неё — платье из плотной серой шерсти, закрытое, строгое, с рядом мелких перламутровых пуговиц от горла до пояса. Юбка спускалась до самых лодыжек тяжёлыми складками, и при ходьбе ткань тихо шелестела, как сухие листья под ногами.

Сверху Лианна накинула плащ — длинный, почти до пят, из тёмно-синего сукна с капюшоном, подбитым вытертым, но всё ещё тёплым мехом. Плащ этот когда-то принадлежал матери, и Лианна любила его за запах — едва уловимый, как духи из далёкого прошлого, запах лаванды и горького миндаля, который не выветрился даже спустя годы. На руки она натянула перчатки — те самые, что Эльза связала прошлой зимой долгими вечерами при свече: грубоватая шерстяная вязка серого цвета, с вышитыми на запястьях крошечными снежинками. Служанка тогда ворчала, что нитки слишком толстые, а узор выходит кривым, но Лианне перчатки нравились. Они были тёплыми. Своими. Настоящими.