Истинность отменяется, дракон! (СИ) - Скай Алекс - Страница 32

— Именно. И поэтому комиссия объявила его недостаточно надёжным для государственных целей.

Эрвин усмехнулся, но в этом звуке не было веселья.

— Надёжность.

— Для человека и для чиновника это не всегда одно и то же.

Я положила рядом позднюю схему.

— Смотрите, что они сделали потом. Вместо того чтобы ждать живой реакции двух людей, они взяли показатели, которые можно определить заранее и которые почти не меняются. Происхождение. Родовую силу. Наследственные особенности.

— И возможность сильного потомства.

— В первую очередь.

Он поднял голову.

— Тогда почему современный Реестр вообще продолжает называть это истинностью?

— Потому что переименовать систему было бы значительно труднее, чем изменить её изнутри.

Я говорила и сама чувствовала, насколько страшно складываются детали. Передо мной больше не лежала одна повреждённая запись. И даже двадцать семь изменённых союзов уже не казались главным открытием. Они были только местами, где кто-то вмешался особенно грубо. Вся система после реформы могла работать на другом принципе.

— Двадцать семь карточек, — сказал Эрвин, словно пришёл к тому же выводу. — Мы считали, что нашли двадцать семь подделок.

— Мы действительно нашли двадцать семь случаев ручного вмешательства.

— Но теперь?

— Теперь я думаю, что это лишь союзы, где обычного расчёта было недостаточно.

Он нахмурился.

— Объясните.

Я взяла чистый лист и нарисовала два круга.

— Предположим, Реестр сравнивает всех людей по родовым показателям и выбирает наиболее выгодное сочетание из доступных. Большинство случаев вообще не требуют вмешательства. Система сама выдаёт тот результат, под который её переписали несколько веков назад.

— А двадцать семь?

— Кому-то понадобились конкретные пары.

Я провела линию между кругами.

— Не просто хорошие сочетания. Политически необходимые. Земля, наследование, голоса в Совете, соединение определённых родов. Тогда появляется предварительная карточка, дополнительный приоритет и верхний слой метки, который заставляет Камень выбрать именно нужного человека.

Эрвин смотрел на рисунок.

— Значит, существует два уровня лжи.

— Я бы сказала иначе. Есть системная подмена смысла и есть отдельные вмешательства.

— Вы удивительно аккуратно называете ложь.

— Профессиональная привычка. Если завтра придётся доказывать это перед людьми, которые не хотят верить, слово «ложь» само по себе нам не поможет.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Вы уже думаете о завтрашнем разговоре.

— О сегодняшнем.

— Уже утро.

Я повернулась к узкому окну под потолком хранилища. За стеклом действительно проступал сероватый свет.

— Прекрасно.

— Вы не спали.

— Вы тоже.

— Я дракон.

— Это не универсальное объяснение любой глупости.

— Я не говорил, что мне не нужен сон.

— Тогда тем более.

Он улыбнулся. Странно, что после нескольких часов работы, нашего поцелуя и открытия государственного обмана эта улыбка всё ещё могла сбить мне мысль. Я быстро вернулась к документам.

— Нам нужно найти одно.

— Что?

— Формулу выбора.

— Здесь сотни страниц.

— Не математическую формулу в привычном смысле. Что-то, что прямо описывает приоритет. Если мы скажем Флавии, что современный Реестр выбирает по крови, она может ответить, что родовые показатели — только один из факторов.

— Думаете, она ответит так?

Я вспомнила спокойное лицо главы Палаты.

— Думаю, она ответит лучше.

Эрвин понял.

— Потому что знает систему.

— Потому что вчера она ни разу не удивилась настолько, насколько должна была.

— При нашей первой встрече вы решили, что она что-то скрывает.

— Не потому, что она злая. Как раз наоборот. Она слишком уверенно чувствовала себя рядом с информацией, которая должна была разрушить её представление о собственной работе.

Он медленно кивнул.

— И знала срок помолвки.

— Да.

— Значит, найдём доказательство до разговора.

Мы снова занялись бумагами. На этот раз искали не отдельные имена, а слова, которыми комиссия описывала выбор. Через полчаса стало ясно, что создатели поздней версии Реестра очень хорошо понимали ценность неясных формулировок. Они почти нигде не писали: «выбрать мужчину и женщину, чья кровь даст наиболее сильного наследника».

Вместо этого встречались выражения о «сохранении полноты рода», «предотвращении ослабления линии», «поддержании высшего обращения» и «стратегической устойчивости древних домов». Я читала их одно за другим.

— У вас здесь даже заговоры пишут канцелярским языком.

— Это не заговор.

— Пока не уверена.

— Комиссия действовала официально.

— Значит, государственная подмена.

— Так точнее.

— Вы быстро учитесь.

Он протянул мне ещё один лист.

— Здесь что-то есть.

Текст начинался как обычное описание испытаний, но ниже стояла таблица. Четыре колонки. В первой — род. Во второй — показатель устойчивости. В третьей — возможные сочетания. В четвёртой — итоговый приоритет. Я стала читать примечание. И почувствовала, как внутри всё медленно сжимается.

— Нашла.

Эрвин подошёл.

— Читайте.

— «При наличии нескольких совместимых линий Центральный Реестр обязан отдавать преимущество сочетанию, обеспечивающему максимальное сохранение наследственного потенциала».

Он нахмурился.

— Дальше.

— «Эмоциональная склонность сторон не является устойчивым показателем и не учитывается при окончательном выборе».

Несколько секунд мы просто смотрели на фразу. Вот и всё. Не предположение. Не моя интерпретация. Не догадка, построенная на схемах. Прямой текст. Эрвин взял документ. Прочитал сам. Потом ещё раз.

— Любовь действительно не входит в расчёт, — сказал он.

— Не входит.

— Вообще.

— По крайней мере в поздней системе комиссии.

Он сел. Я уже видела это вчера, когда мы нашли запись родителей. Та же попытка перестроить внутри себя вещь, которую раньше не приходилось ставить под сомнение. Только теперь масштабы были другими.

— Всё, что нам рассказывали об истинности…

— Может быть красивым объяснением уже существующей системы.

— «Души узнают друг друга».

— В технических документах душ нет.

— «Камень видит того, кого человек сам однажды полюбил бы».

— Комиссия прямо исключила эмоциональную склонность.

— «Истинные всегда подходят друг другу».

— По крови, возможно.

Он взглянул на меня.

— Вы понимаете, сколько браков построено на этом?

— Да.

— Нет, — сказал Эрвин. — Думаю, пока ни вы, ни я не понимаем.

Я не стала спорить. Он был прав. Мы видели двадцать семь вмешательств. Но через Реестр проходили поколения. Тысячи людей. Десятки тысяч. Некоторые были счастливы. Некоторые, вероятно, нет. И почти каждый верил, что магия увидела не род, не вероятность сильных детей и не интересы государства. Человека.

— Надо ехать, — сказал Эрвин.

Я посмотрела на окно. Свет становился ярче.

— В Палату?

— Если не явимся, Флавия получит формальный повод объявить вас уклоняющейся от разбирательства.

— Вы удивительно быстро привыкли говорить о моих отношениях с государством.

— За несколько часов они стали насыщеннее, чем у большинства людей за жизнь.

— Не спорю.

Мы собрали документы. Оригиналы оставались в хранилище Кастенов. С собой Эрвин взял только две заверенные родовой печатью копии: таблицу приоритетов и страницу, где эмоциональная склонность исключалась из расчёта. Я задержала руку на папке.

— Если Флавия знает о Старом доме?

— Не должна.

— Вчера она не должна была знать про семь дней.

— Поэтому копии разделим.

— Одна у вас?

— Одна у вас.

Он протянул мне лист. Я спрятала его во внутренний карман плаща.

— А если нас обыщут?

Эрвин посмотрел так, будто сама идея его заинтересовала исключительно как нарушение протокола.