Водяной 4 (СИ) - Паули Константин - Страница 23

Я представил себе этого человека, точнее, двоедушника. Огонь в глазах, запах дыма в бороде, руки, способные сминать сталь. И улыбку. Странную, тёплую улыбку, которой дети верили.

— А давно он пропал, дядя Миша?

Леший затушил окурок о металлическую окаёмку стола:

— Водяной, ну, если ты кого-то долго не видишь, то точное время и не вспомнишь, верно? Просто пропал. Я же никогда в посёлке не жил. Видел его раз в пару лет, и то случайно. Он со мной дружбы не искал. Он вообще не такой был, чтобы про дружбу. Но одно могу сказать — Советский Союз уже развалился, когда он перестал появляться. Я помню, что в последний раз его увидел, когда нулей на деньгах прибавилось, а здравого смысла — убавилось.

Мы помолчали. Я тогда уже был стариком, и времена те вспоминал без ностальгии.

Снег за окном продолжал падать, мягкий и равнодушный.

— Спасибо, дядя Миша, — сказал я наконец.

— И тебе спасибо, что больше в сады не зовёшь.

Я улыбнулся и решил его кое о чем спросить:

— Дядя Миша, а как ты к музыке относишься?

Он поднял на меня глаза. В них мелькнула живая усмешка.

— Я кантри люблю, Вадим. Как это ни странно. Многое мне в современном мире не нравится, врать не стану. Но вот музычка, которую эти шальные бородатые фермеры поют… Вот она мне по душе, нравится. Ну, всё, что знал про Горыныча — рассказал. Увидишь его — не зли. Не проверяй свою шкуру на прочность. От меня поклон передавай.

ДК «Октябрь» встретил меня тишиной. Внутри, на диванчике восседал дядя Толя. Он пододвинул к себе журнальный столик, заваленный записями, среди которых высилась грязная кофейная кружка.

— Дядя Толя, — сказал я, переступая порог. — Привет. А где народ?

— Группа? В город поехали, по магазинам, по ателье. Павел Семёнович выделил средства на концертные костюмы.

— А ты будешь за кулисами?

— Нет, я тоже спою, но у меня костюм есть. Так что я тут один за всех, как д΄Артаньян.

— Ну, дядя Толя, ты-то мне и нужен.

Он улыбнулся:

— Опять коньяк принёс?

Я отрицательно покачал головой.

— Знаешь, — продолжил дядя Толя, прихлёбывая кофе, — погода, занятость, музыка… В общем, я пока ещё прошлые бутылки не выпил.

— Нет, так уж вышло, что я не по ликёро-водочным вопросам, а по краеведению, — сказал я и присел на диванчик рядом. — Мне про человека надо одного узнать… Для стенгазеты…

— Про кого? Как зовут?

— Этого я как раз и не знаю… Местный кузнец. Жил в поселке, когда последний процветал. Борода, широкоплечий, физически сильный, не общительный. Дети его любили. Ну, мне так описали, а кто, как зовут, куда делся — не знаю.

Дядя Толя приподнял брови и в задумчивости провёл рукой по волосам на затылке. Это был жест, показывающий, что он пытается пробудить давно забытые воспоминания. Углубляясь мысленно в прошлое, словно ныряя в прозрачную реку времени, чтобы отыскать там важные образы и события. — Ты, наверное, про Ермолая, — сказал он наконец.

— Возможно. А что за Ермолай? — осторожно уточнил я.

— Он крепкий мужчина, — продолжал дядя Толя. — Борода — седина с чёрным, сколько себя помню, с детства и до взрослого… Он не менялся, не старел. Что при отце моём был кузнец, что при мне. Где кузню держал — не знаю, жил где — тоже не подскажу, держался особняком, отдельно ото всех. Зато общие праздники любил — скупал полсельмага, особенно конфеты, детишек угощал. Денег у него всегда было немеряно, даже удивительно. Они сами ему в руки шли, хотя жадным его не назвать. На праздниках иногда, смеху ради, силой с поселковыми мерился.

Дядя Толя ностальгически улыбнулся.

— Ну, это, конечно, глупость — с кузнецом силой меряться, — сказал он. — Он мог подкову винтом согнуть и не вспотеть, такая сила в руках. Никто не мог с ним сравниться. Он на спор телегу, полную зерна, отрывал от земли полностью и пятьдесят шагов проносил.

Я слушал.

— Его мужики побаивались, — продолжил дядя Толя. — И в то же время уважали.

— А жена, дети у него были? — спросил я.

— Не было никого. Бобыль.

«Бобыль». Одинокий человек. Для двоедушника ситуация распространённая, а каково с Горынычем жить — даже не представляю.

— Дядя Толя, а куда он делся? Умер?

Дядя Толя снова запустил руку в шевелюру.

— Нет, не умирал, такое уж точно запомнилось бы. Однако конкретного момента или ситуации, после которых он вдруг исчез навсегда, в памяти моей не сохранилось, — сказал он медленно. — Но когда закрыли клуб, завод остановился, и жители начали разъезжаться, вместе с ними и он пропал. Может, ему тоже тоскливо стало, перебрался куда, где жизнь повеселее.

Люди уезжают, это нормально.

— Имя — Ермолай? А фамилия?

Дядя Толя пожал плечами. Этот жест означал: «Никогда об этом не думал».

Я попрощался, вышел на улицу. Небо было покрыто облаками, из которых лениво падал снег. Я направился в сторону опорника и набрал Василису.

— Доброе утро. Выйдешь? Поговорим про нашего отечественного дракона?

— Заходи, Беккер сегодня нет.

Я зашёл и без приглашения уселся на стул для посетителей. Василиса сидела на своём рабочем месте и с видом отличницы переписывала какой-то документ.

— Привет, — сказал я. — Ну, что могу сказать? Леший описал, дядя Толя дополнил. Был такой человек — Ермолай. Кузнец, здоровенный мужчина, широкоплечий, молчаливый… Вид имел лихой, но внутри добрый, зажиточный, детей любил, партизанил в своё время, Огнём управлял. Но кроме имени и возраста от пятидесяти и больше — ничего нет. Пропал куда-то в середине девяностых, может быть, в конце. Одинокий, бездетный. Точный момент исчезновения никто не запомнил, значит, ушёл по-английски, не прощаясь. Я вот думаю, пойти в администрацию, подёргать Антонину, поднять архивы.

— Не надо Антонину, — Василиса покачала головой. — Я осенью архивы паспортного стола Колдухина оцифровала. Теперь у меня есть полные списки фамилий, имён и адресов всех жителей посёлка. Так что, если он жил здесь в облике человека и имел официальную регистрацию, мы непременно его найдём.

— О, как! Ты всегда на шаг впереди.

Василиса аккуратно сложила в папочку документы и запустила на компьютере какую-то громадную таблицу. Её пальцы пробежались по клавиатуре, а зрачки задвигались по строчкам.

Я молчал, чтобы не мешать. Буквально через полминуты Василиса сказала:

— Бинго.

— Нашла? — осторожно уточнил я.

— Думаю, что да. Есть всего один человек с таким именем — Горин Ермолай Игнатович. Год рождения не указан. Был прописан с начала ведения архива в 1949 году. Снят с учёта в 1996 году.

— А по какому адресу? — спросил я. — Может быть, мы что-то поищем в его доме, если там никто не живёт?

— Погоди, пытаюсь сообразить…. Переулок Чапаева, но дома такого нет.

— Чапаева — это за улицей Желанной, — рассуждал я. — Считай, что на выселках. Там есть дом, брошенный.

— Это не он, — отрицательно помотала головой Василиса.

— Точно?

— Точно. Я вспомнила. Тот дом, что указан в прописке, сгорел ещё в девяносто девятом, то есть к тому моменту, когда там никто не жил. Я же сама архивные документы по тому пожару в порядок приводила. Поэтому искать негде. Да и что ты там хотел найти? Записку с пометкой, куда он уехал?

— А что ты предлагаешь?

— Вадим, я полицейский. Проведу обычную проверку. Располагайся, налей себе кофейку, подожди.

Кофе у них с участковой Беккер был только растворимый и я решил его не трогать.

А Василиса снова погрузилась в компьютер. Свет экрана отражался в её глазах, превращая их в два маленьких окна в цифровой мир, где всё имеет паспортные данные, имена, даты и адреса. В цифровом мире всё оставляет след, а люди не исчезают просто так, потому что каждая история превращается в строчку файла базы данных.