Без страха и упрёка 3 (СИ) - Земляной Андрей Борисович - Страница 38

На юге всё происходило ещё тяжелее, поскольку столкновения за передовые позиции начались вечером четвёртого июля, поэтому в штабе Воронежского фронта уже не ожидали начала боя, а фактически вели его. Варенцов снова напомнил Ватутину, что даже самый успешный удар «Штормов» не отменяет утреннего наступления, особенно если 4-й танковой армией теперь командует Роммель, который наверняка попробует собрать всё уцелевшее и немедленно двинуть вперёд.

— Поэтому и надо сделать так, чтобы собирать ему пришлось как можно дольше, а в идеале действительно оказалось почти нечего собирать, — ответил Ватутин, опершись ладонью о край карты. — Немцы свезли сюда танки, артиллерию, сапёров и снабжение именно потому, что иначе большое наступление не начинается, и если теперь дождаться, пока всё это разъедется, можно будет только объяснять, зачем разведка столько недель считала немецкие машины.

Варенцов спорить дальше не стал, но предупредил, что обычную артиллерию всё равно оставит с достаточным запасом, поскольку утром танки придётся встречать не рассказами о прекрасных результатах авиации, а вполне обычными снарядами. Ватутин только усмехнулся и предложил, если после этого кому-нибудь покажется чрезмерным расход боеприпасов, вместе объяснять Москве, почему они решили стрелять по наступающим немцам вместо того, чтобы экономить складские ведомости.

Роммель спал плохо и потому оказался возле штабной карты ещё до первого действительно мощного удара, причём китель он надевал уже под сбивчивые доклады офицеров, которые пытались понять, почему несколько телефонных линий отказали почти одновременно. Первые сведения пока выглядели просто большим количеством неприятностей, потому что русские били по артиллерии, сапёрам, дорогам и районам сосредоточения, где-то горел транспорт, с отдельными частями пропала связь, однако после сообщения из 48-го танкового корпуса стало ясно, что привычная арифметика потерь сегодня работать не будет.

По числу уничтоженных танков положение выглядело далеко не катастрофическим, но вслед за этой цифрой начали приходить совершенно другие сведения. Экипажи, находившиеся в непосредственной близости от машин, погибли. На внешне целых танках оказались разбиты прицелы и приборы наблюдения, автомобильный транспорт и инженерные подразделения пострадали значительно тяжелее, а почти одновременно другой корпус сообщил о потере девяноста процентов личного состава и всех пунктов снабжения горючим. В такой ситуации Роммель выслушал ещё несколько донесений, надел китель, поправил фуражку, взял лежавшие на столе перчатки и, распахнув дверь штабной машины, вышел наружу, взмахом руки потребовав автомобиль, чем сразу вызвал недовольство начальника штаба, считавшего, что в разгар налёта командующий значительно полезнее возле хоть как-то работающей связи. Фельдмаршал выслушал его спокойно, потому что возражение было разумным, но решения не изменил.

Ехать пришлось значительно дольше обычного, поскольку одна дорога была перекрыта сгоревшими машинами, на другой уже пытались растащить повреждённую технику тягачами, а возле леса Роммель впервые увидел картину, которая затем повторялась почти в каждом соединении и издали выглядела значительно лучше, чем вблизи. Под обгорелыми пеньками деревьев продолжали рядами стоять десятки танков, многие с совершенно целыми корпусами, башнями и ходовой частью, однако вокруг лежали тела экипажей, не успевшие добраться до люков, между машинами валялись остатки палаток и имущества, а чудом уцелевшие механики, как правило из тыловых подразделений уже проверившие двигатели, теперь переходили от танка к танку вместе с подтянутыми из резерва офицерами и показывали им разбитые прицелы, перископы и приборы наблюдения.

Дальше на дороге горели бензовозы, тягачи растаскивали грузовики, связисты пытались протянуть новую линию, и полк, который по первому донесению сохранил большую часть своей бронетехники, при ближайшем рассмотрении располагал буквально единицами машин, способных прямо сейчас идти в бой. Роммель несколько раз приказывал остановить машину, выходил наружу, разговаривал с командирами и ремонтниками, причём постепенно перестал даже спрашивать, сколько танков «сохранилось», потому что каждый такой ответ требовал ещё пяти уточняющих вопросов.

Возле одной танковой роты командир уверенно доложил, что по двигателям и ходовой части сохранил почти все машины и потому сможет выступить сразу после получения приказа, однако Роммель, уже насмотревшийся на подобную арифметику, попросил его не торопиться и спокойно выяснить, сколько осталось людей, на скольких танках работают прицелы и приборы наблюдения, где находится приданный сапёрный взвод и откуда должна прийти следующая заправка.

К рассвету фельдмаршал приехал в штаб уже совершенно не расположенным слушать про количество уцелевших бронекорпусов, поэтому Роммель молча прошёлся вдоль карты, после чего разрешил подтягивать резервы второй и третьей линии и начинать по фактической готовности, отдельно предупредив, чтобы никто не отправлял танки вперёд без пехоты и инженерного обеспечения только ради красивого сообщения о начале наступления.

Решение было необходимым, но означало отказ от того, ради чего несколько месяцев готовили «Цитадель»: крупные соединения уже не могли не что ударить одновременно и заставить русских сразу расходовать резервы на нескольких направлениях, а вообще не могли никак ударить, и каждая новая попытка собрать нужные силы в одном месте одновременно создавала удобную цель для следующего авиационного удара.

Манштейн связался с Роммелем, когда резервные части 4-й танковой армии, которые держали для закрепления наступления, начали двигаться, и разговор получился крайне тяжёлым именно потому, что оба смотрели на операцию с разного расстояния: Манштейн видел всю группу армий «Юг» и опасность окончательной потери инициативы, тогда как Роммель последние часы ездил среди частей и уже не доверял красивым цифрам исправной бронетехники.

— Север продвигается значительно хуже ожидаемого, поэтому наш успех теперь становится ещё важнее, Эрвин, если мы сами остановимся и дадим русским сутки, они перебросят резервы и получат возможность раньше начать собственную операцию против Орловского выступа. Я понимаю состояние армии, но остановка сейчас даст противнику именно то время, которого ему пока не хватает.

Роммель стоял возле телефона и смотрел через окно на танки, которые теперь шли по дороге с непривычно большими промежутками, потому что после ночного удара командиры уже самостоятельно старались не собирать слишком много техники в одном месте.

— Я не предлагаю останавливаться, Эрих, но армии, которую мы подготовили вчера вечером, сегодня утром уже нет. Танковые полки существуют только на бумаге, штабы вроде бы существуют, однако между ними выбиты части системы, которые составляют суть армии. У меня выбито почти восемьдесят процентов личного состава, плюс все танки и артиллерия, попавшие под удар требуют капитального ремонта, вряд ли возможного в полевых условиях. Я конечно подтяну тыловые части и части второго и третьего эшелона, но той ударной группы что мы создавали все эти месяцы — нет…

Манштейн некоторое время молчал, затем спросил, насколько быстро удастся восстановить хотя бы часть соединений, и Роммель ответил, что именно этим сейчас занимается вся армия, но часы, которые на это уйдут уже сломали весь график, им он предлагает вместо наступления встать в оборону.

— Конечно наступать мы всё равно будем, потому что другого решения командование нам не предложит, однако никакого серьёзного удара уже не получится, и мне хотелось бы, чтобы в ставке это понимали до того, как начнут спрашивать, почему дивизии с десятками формально исправных танков не продвигаются с расчётной скоростью.

Утром немцы всё-таки пошли вперёд, однако на севере наступление Моделя почти сразу начало распадаться на отдельные атаки, потому что одни соединения выходили вовремя, другие задерживались, третьим не хватало артиллерийской поддержки, а некоторые танковые подразделения добирались до советских минных полей раньше собственных сапёров. Подготовленная оборона при этом оставалась практически целой, поэтому каждый такой несогласованный удар попадал под массированный огонь артиллерии и противотанковых районов, которые ночью почти не пострадали.