Водяной 3 (СИ) - Паули Константин - Страница 2

Да и мне самому иногда хотелось взять в руки джойстик и просто пострелять в монстров, которые, в отличие от реальных, умирают по честным игровым правилам. Я набрал дисков, несколько свежих шутеров, что-то про сверхъестественных существ и гонки.

Когда мы грузили коробки в багажник моего УАЗика, я поймал себя на мысли, что если оценивать глобально, то я пытаюсь построить вокруг себя стены «нормальности». Подкупить самого себя и немного обмануть.

У двоедушников не только две души, но и жизни две. Нормальная, как у всех людей и иррациональная, магическая хрень.

Вот и получается, что телевизор и приставка — это якоря. Символы нормального мира, где самой большой проблемой является курс доллара, зарплата, настроение начальника или пробки на дорогах. А вовсе не домовые, отвратительный анцыбал (это такой мой дальний «родственник» — звезданутый болотник-двоедушник), кикиморы, агрессивные оборотни и инквизиторы.

Наверное, именно то, что у двоедушника жизнь двойная, делает его со временем неискренним. Он умалчивает о себе факты и знания, удерживает тайны так глубоко, что можно даже ошибиться, наивно посчитав, что у нас их нет.

Следующей остановкой была «Пятёрочка». Великолепное детище стандартизации и светлых дизайнов. Чем хороша «Пятёрочка»? Если ты часто ходишь в неё в Лобне, Тамбове или Казани, окажись ты на Кубани — на полках всё такое же привычное, знакомое и понятное.

Я наполнил тележку: мясо, овощи, крупы, несколько палок колбасы (Руслан жрёт, как танк соляру), молоко, сметана. Спохватившись, взял печенье. Обычная такая еда для одиноких мужчин и домового на подкорме.

Выйдя из магазина, заметил небольшую вывеску: «Крафтовая пекарня. Перерождение традиций».

Понятие «перерождение» было мне до боли знакомо, так что, закинув пакеты на пассажирское сидение своей «Буханки», зашёл в пекарню.

Внутри пахло ванилью и корицей. В основном тут торговали пирожками всех видом начинок и форм, я выбрал парочку, но уже на кассе заметил нечто действительно достойное внимания — печатный «Ростовский пряник». Огромный, тяжёлый, покрытый сложной глазурью. Он был выполнен в форме русской барыни: пышная юбка, кокошник, руки упёрты в бока.

— Барыню, пожалуйста, — попросил я.

— Это старинный ростовский рецепт, не тот Ростов, что на Дону, а Ростов Великий, знаете такой? Исконное городское лакомство! — улыбнулась продавщица.

Когда продавец нахваливает тебе товар, который ты и так приобретаешь — это или инерция маркетинга, или искреннее уважение к собственному товару.

— Очень интересно, — кивнул я. — И барыня на нём такая… с характером.

Вообще-то, я решил купить пряник (который был размером с небольшой торт) из-за Василисы. Мне показалось, что она оценит внешний вид барыни — некая основательность, скрытая сила и мягкость, которая может обернуться против недруга.

В нашем мире оно как? Никаких гарантий, что тебя не заставят сожрать кнут. Никаких гарантий, что тебя не побьют пряником.

Мысль о ней окутала меня нежностью, которой я не испытывал уже очень и очень давно, но также потянула за собой другую, более тревожную. Калинов Мост.

Василиса упоминала это в момент повышенной эмоциональности и наотрез отказалась что-то пояснять.

Что я знал про Калинов Мост? Он находится на реке Смородина, но никак не на реке Малая Атаманка. Хотя реальной реки Смородина на карте и не было.

Метафорически, перейти Калинов мост означало — умереть. Подойти к Калинову мосту — приблизиться к чему-то судьбоносному, опасному или, наоборот, хорошему: Калинов мост — это заключение брака, смена статуса девица/жена.

Согласно летописям мохнатых годов, некий Сухмантий, герой князя Владимира на притоке Непре помешал татарам под руководством Давлета строить «Калинов мост» и сражался с ними.

Я аккуратно положил пряник, который был упакован в крафтовую картонную коробку с прозрачной передней стенкой и снабжён бантиком из тонкой ленты на пассажирское сиденье. После чего забрался в кабину УАЗика. Машина завелась с привычным звуком японского дизеля, спрятанного под шкурой отечественного автопрома, как хитрые партизаны в зарослях Колодинского леса.

Поскольку Василиса не выходила из головы, я решил ей позвонить.

Девушка взяла трубку почти сразу же, однако разговора не получилось, она негромко ответила:

— Я не могу говорить, у нас тут убийство.

— Где? В Колдухине? — офигел я.

— Всё, пока, поговорим позже, — коротко бросила она и сбросила вызов.

Ну, вот тебе «привет». Не было печали — ещё и убийство какое-то.

Я тронулся и неспешно покатился в направлении своего посёлка.

Дорога до Колдухина лежала сначала по межрайонной трассе, не особенно широкой и респектабельной, но с активным трафиком легковых и грузовиков. Потом, после поворота на Колдухин, по потрёпанной жизнью стандартной асфальтовой двухполоске, где встречные машины были исключительной редкостью.

Когда я выехал из райцентра, солнце уже начало клониться к западу, окрашивая мир в красные и золотистые оттенки, которые можно увидеть только в ноябре.

За окнами проплывал Краснодарский край во всей своей осенней красе. Основу пейзажа составляли полотнища полей.

Там, где были посеяны озимые, те выросли в яркие зелёные ковры, густые и крепкие, которые словно бы говорили: приходи зима, мы тебя не боимся.

Озимые — интересная культура. Зелень пусть и не увеличивается в размерах, но держится своим ковром прямо под снегом, а если снег растает, то озимые нахально оттуда выглядывают даже посреди зимы.

Я немного ориентируюсь в магии, но понятия не имею, как агрономы этого добились. Может быть, кто-то из коллег Мичурина всё же колдовал?

Поля, где не планировались озимые, красовались краснодарским чернозёмом, щедрой, плодородной землёй, распаханной и выровненной бороной к зиме.

Крестьянин должен думать о будущем и всегда пребывает в цикле весна-посевная, лето-борьба с вредителями и сорняком, осень-уборочная и зима-подготовка техники и семян на весну.

Такой вот отечественный сельскохозяйственный круг Сансары крестьянина. И этому кругу нет и не будет конца.

Лесополосы вдоль дороги играли разнообразием цветов. Ну, понятно, многие деревья уже облетели, но там, где оставалась листва, она была бурой, оранжевой, жёлтой, багряной, а между ними как солдатики попадались и хвойные породы. Хотя не особенно много, эти круглый год оставались зелёными.

Погода стояла сухая, прохладная. Стёкла машины были чистыми, но я знал, что это ненадолго. Кубанская осень коварна: сейчас сухо, а через час небо затянет свинцом, и начнётся плотный холодный дождь, превращающий грунтовки в липкие, непролазные грязи, куда даже на моей технике лучше не соваться.

Я неторопливо ехал, притормаживая на участках, где попадались ямы, а мысли крутились вокруг событий последних двух недель. Время текло неспешно, как медленная река.

Вилена, она же Вивьен, как её нежно называл Юрий, девушка-загадка, девушка-миф. Она появилась из ниоткуда, принесла с собой смуту, Чёрного Пса и колдовство, а потом исчезла в никуда, вернувшись в Навь.

Я вспомнил лицо Марии Антоновны, когда мы с Василисой объясняли ей, куда делась её гостья.

— Мария Антоновна, поймите, — говорила Василиса, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и официально. — Её забрало начальство. Что-то там сдвинулось, злодеев всех арестовали, и она теперь помогает следствию в очень важном деле. Она в безопасности, на полном обеспечении и под охраной оперативников.

Моя начальница кивала и в то же время тайком вытирала слезу. Она ни слова не сказала про то, что девушка с ней не попрощалась, однако было заметно, что это её очень расстроило.

— Василиса, — сказал я тогда, когда мы вышли от Марии Антоновны. — Может, стоило проще? Ты могла бы просто подкорректировать её мысли, заставить забыть.