Рассвет русского царства. Книга 14 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 51

— Есть! Пошла-пошла-пошла! Крылья своди! Низ! Низ держи!

На отмель мы выволокли живое серебро. Щука в локоть, с оскаленной пастью. Окуни-горбачи, полосатые, растопырившие колючки. Плотва вперемежку с подлещиками, пара голавлей с медным отливом.

Мальчишки на берегу забыли про всё. Иван ловил руками скачущую по песку плотву и хохотал, Ильдар ухватил было щуку поперёк — та извернулась и ушла бы в воду, если бы он не накрыл её всем телом, засыпав песком себя и её.

— Куда рыбу мнёшь! — страдал над ними Некрас. — В корзину её, в корзину! Да не за жабры щуку, за глазницы бери, пальцы ей в пасть не суй… эта дура тебе их до кости пропашет!

Считать улов взялся Иван. И вышло у него следующее: щука одна, окуней двенадцать, плотвы два десятка с лишком, подлещиков семь, голавлей два. Некрас тут же отобрал часть покрупнее и принялся присаливать в лубяном коробе: «на завтра, в лесу запас карман не тянет». Остальное пошло на уху.

Пересчитали, пересыпали в садок, отпустили мелочь… Иван, к слову, отпускать мелочь поначалу отказался… как это, добычу и обратно? Пришлось объяснить, что мелочь — это завтрашняя крупная рыба. Река не амбар, она живая, и брать у неё надо так, чтобы было, что взять через год.

— Это как с податями, — вдруг сказал Иван, глядя, как плотвичка удирает в глубину. — Ощера говорил… если с мужика последнее содрать, на другой год драть будет нечего.

Мы с Ратмиром переглянулись.

— Именно так, княже, — сказал я. — Один в один.

Ответ на своё «зачем» он выговорил только что сам, вслух, стоя над садком с рыбой. Услышать себя ему ещё предстояло, и торопить это дело я не собирался.

Уху варили всемером, и варку эту я вёл как урок, потому что дело тут тонкое и вранья не терпит.

— Смотрите, ватага. Есть рыбный суп — это когда в котёл валят всё, что под руку попалось: крупу, репу, капусту, рыбьи хвосты. Сытно, спору нет, только зовётся оно супом. А уха — дело особое. В неё, кроме рыбы, воды, луковицы и соли, класть ничего нельзя. Вся сила у неё в наваре.

Сперва в холодную воду пошла мелочь, плотва да окуньки, потрошёные, но целиком, с головами и хвостами. Выварили их до того, что рыба стала расползаться от одного касания ложки, и вынули вон. Точнее, отдали Некрасу, который заявил, что у него в хозяйстве ничего не пропадает, и уволок разварыш в свою миску. В процеженный навар легли уже куски благородные: звенья щуки, голавль, подлещик, целая луковица, соль и щепоть перца горошком из моего дорожного запаса.

— А теперь глядите оба. Главное таинство.

Я выхватил из костра уголёк, дал ему секунду отгореть и макнул в котёл, и зашипело.

— Это зачем⁈ — хором спросили Иван с Ильдаром.

— Уголёк дымком отдаёт и горечь болотную забирает, если рыба тиной припахивает. Старики так делают, а старики в еде понимают побольше нашего. И последнее…

Я плеснул в котёл чарку хлебного вина. Ратмир одобрительно крякнул.

— А это зачем⁈

— А это, ватага, чтобы уха была ухой, а не рыбной похлёбкой. Так полагается.

(От авторов: уха, как чистый рыбный навар без круп и овощей, окончательно отделилась от «рыбных штей» в русской кухне позже, но сам принцип двойной и тройной ухи — когда навар варится в несколько закладок, от мелочи к благородной рыбе, — рыбацкая практика очень давняя. Чарка вина в котёл и притушенный уголёк — живые артельные обычаи волжских и северных рыбаков.)

Разлили по мискам. Мальчишкам я вместо хлебного вина налил по чарке виноградного, разбавленного… спаивать наследника державы в мои планы не входило. Иван выпил до дна. Если я правильно понял, это впервые, когда ему налили алкоголь официально.

Взрослые же выпили всё как полагается, молча, под первую ложку. С котлом, ясное дело, не чокались.

Уха вышла… ну, скажу без ложной скромности… княжеская. Крепкая, прозрачная до самого дна миски, с лёгким дымком. Иван обжигался, дул, но ложку от миски не отрывал. Ильдар молча выхлебал две миски и посмотрел на котёл с такой надеждой, что Некрас без слов налил ему третью.

— В Кремле такой не подают, — выдал наконец Иван, отдуваясь.

— В Кремле, княже, реки под боком нет. И главной приправы нет.

— Какой?

— Той, с которой ты сегодня с бреднем по берегу набегался… вот её самой.

Через час, дав ухе улечься, мы вооружились удочками и пошли вверх по течению. Рогатину, арбалеты и луки само собой, взяли. Порядок в лесу один — снасть в руке, оружие под рукой.

Удилища вырезали ореховые, лёгкие, снасть у нас была моя, курмышская. Крючки с заусенцем, кованые, леска из кручёной шёлковой нити. На наживку наловили кузнечиков, благо по нагретой траве их прыгало без счёта, да короед из-под коры.

Мальчишек я нарочно оставил одних у ямы, ниже большой ивы. Сами же мы поднялись выше по течению, шагов на две сотни, за ивняк… с глаз долой, но не из виду. И сквозь редкие ветки их бережок просматривался неплохо.

И началось.

Мне в тот день везло, как никогда… бывает такое на рыбалке: чем меньше тебе надо, тем жаднее берёт. Голавль хватал кузнечика с поверхности, взаглот, гнул ореховое удилище в дугу… следом села плотва, за ней окунь, подлещик, потом снова голавль… Я едва успевал наживлять. Ратмир поглядывал на мою кукан-верёвку с растущим уважением и лёгкой завистью.

— Везучий ты, воевода.

— Место такое. Струя под тот берег бьёт, корм несёт… вся рыба тут и столуется.

Мы помолчали, следя за поплавками из гусиного пера. Потом Ратмир, не поворачивая головы, спросил.

— Дозволь спросить, Дмитрий… а на что тебе всё это? Ну, вот это всё, — он повёл подбородком в сторону мальчишек. — Не про рыбу же ты сюда шёл. И не про зайца.

Я подсёк, снял с крючка очередную плотвицу, пустил её на кукан. Подумал… а почему бы и не сказать, как есть. Ратмиру можно.

— Иван правит людьми, которых в глаза не видел, — сказал я. — Для него каша сама заводится в горшке, рубаха сама стирается, а дрова сами складываются у печи. Он не злой и не глупый, он просто так живёт с рождения. Между ним и его землёй стена, и с каждым годом она выше. Я хочу, чтобы он хоть раз узнал, почём дрова. Чтобы своей спиной узнал, а не со слов. Это раз, — сказал я, закидывая снасть в воду.

— Это раз, — кивнул Ратмир. — А два?

— А два… вон оно, у ивы сидит, — я кивнул на три фигурки у ямы. — Ты как никто другой знаешь, что в хоромах дружбы не бывает. Там свита бывает. Дружба заводится у одного котла, когда вы оба мокрые, злые и надо решать, кто идёт за хворостом. Я хочу, чтобы князь запомнил этих двоих людьми, а не свитой. И пусть Митрий не их порядка, но важно, чтобы Иван увидел в нём человека.

Ратмир помолчал, глядя на воду. Поплавок у него дёрнулся, он подсёк… пусто. Перенаживил, забросил.

— Правильно ты всё придумал, — задумчиво сказал он. — Я ведь хорошо помню, как холопом к тебе попал. С нижегородского торга. И кем стал… сотником кремлёвской стражи. Так вот, за всю мою жизнь я не слышал ни от кого из служивых, чтобы с ними, как ты со мной у воды, кто-то сидел и разговаривал.

— Мы друзьями стали, Ратмир, — сказал я. Посмотрев на мальчишек, добавил: — Вот и посмотрим, что из этих вырастет.

— Доброе вырастет, — убеждённо сказал он. — Моего бы Бориску кто в его годы так в лес сводил… глядишь, дури бы меньше было. Подрастёт — сам сведу. По твоему образцу.

— Своди.

Он кивнул, и мы опять замолчали.

А я поглядывал сквозь ивняк на мальчишек.

Дела у них шли… по-разному у них шли дела. Митрий таскал рыбу одну за другой. Он этим делом когда-то кормил семью, и руки о том помнили. Семен его у Девичьего поля за этим делом и застал.

У Ильдара шёлковая нить захлестнулась за куст, он дёргал и путал ещё хуже… Митрий отложил своё удилище, подошёл, присел рядом и стал распутывать, что-то показывая. Как перехватить, как вести из-под руки, чтобы за спиной не цепляло. Иван сидел чуть в стороне над своим поплавком.