Рассвет русского царства. Книга 14 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 5

Позади кто-то охнул. Громко, как будто получив удар под дых… и в зале стало очень тихо.

Грузный боярин, в распахнутой шубе, осел на лавку у стены. Двое из свиты кинулись подхватывать его под локти, а он отмахивался от них и всё повторял одно и то же слово:

— Лёшка… мой Лёшка.

А потом крупный чернобородый мужик шагнул из полукруга вперёд и закричал. Про то, что венецианцев надо перевешать на их же воротах. Про то, что он продаст всё до последней деревеньки, наймёт людей, сам поедет за море и устроит там суд Божий, раз земного не дождёшься. Ему не отвечали, и его не останавливали. Он прокричался и замолчал.

Мария Борисовна переждала. И когда зал снова стал способен слышать, заговорила.

Говорила она моими словами. Точь-в-точь. Я стоял справа от трона, слушал и узнавал каждое.

Что Москва потребовала вернуть тела. Все до единого, и это первое условие, без которого с Венецией не будет никаких разговоров. Что виновных потребовали сыскать и выдать. И тех, кто жёг, и тех, кто приказал. Что торговле с Республикой конец, что её золото и орудия с порохом остаются в Москве в счёт виры. Что погибших, когда их привезут, положат в общую могилу, с отпеванием и честью. А над могилой поставят памятник, чтобы каждому роду было куда прийти и где оплакать своего.

Из полукруга подал голос молодой боярин с краю. У него в кулаке был зажат лист, как я потом понял, это было последнее письмо от сына.

— Княгиня… А может, кто выжил? Может, кого в ту ночь в доме не было?

Самый страшный вопрос из возможных. Тот, за который потом цепляются годами, ездят за море, платят проходимцам за «верные вести». Мария Борисовна не стала оставлять ему этой лазейки.

— Из дома не вышел никто, — ответила она. — Мне горько это говорить, боярин, но я не стану кормить тебя надеждой, которой нет. Все погибли, абсолютно все.

Боярин опустил голову и больше не спрашивал.

— Кровь серебром не выкупается, — сказала она в конце. — Мы это знаем, и вы это знаете. Но ваши сыновья были посланы за море по государеву делу, и государево слово за них в ответе. Их смерть признана. Она не будет забыта, и имена их будут высечены в камне.

И это, как ни странно, примирило их. Зал ещё был наполнен горем, но криков больше не было. Бояре начали подходить к трону по одному, кланялись молча и отходили.

Была мысль сходить к послу в тот же вечер, но решил, что пусть промаринуется ночь в четырёх стенах, и отложил это дело до завтра.

Мария Борисовна пригласила меня на ужин.

В малой палате накрыли по-домашнему. За столом собрались все её дети: Иван, Настя, Елена, Тимофей. Ильдар тоже был здесь.

За мальчишками я наблюдал. Кажется, они и вправду смогли помириться. Иван что-то втолковывал Ильдару, тот слушал и кивал. О чём они там говорили, я не вникал.

Про Венецию за столом не прозвучало ни слова. Когда я поел, поблагодарил за угощение и начал собираться домой. Мария сказала, что проводит.

Мы вышли, и когда дверь горницы за нами закрылась, она спросила.

— Может, останешься?

Немного подумав, я ответил.

— Как бы мне ни хотелось, но надо проверить Олену. Да и завтрашний день обещает быть крайне тяжёлым.

Она без обиды кивнула.

Но, прежде чем уйти, я поцеловал её. И снова не удержался, рука сама съехала ниже, и я хорошенько помял её за попу.

— Варвар, — проворчала она, поправляя юбку.

При этом я прекрасно видел, что ей нравится, как я себя веду.

— Снова хочешь, чтобы я тебя наказал?

Стоило мне это сказать, как она блеснула глазами, хищно усмехнулась и провела кончиком языка по губам. И так же молча развернулась, и вернулась в горницу.

Я постоял пару мгновений, глядя на закрытую дверь.

— «Доиграешься, Строганов», — сказал я себе, и с ухмылкой на лице вышел на улицу.

Дома было тихо. Нува встретила меня у порога. Все уже поужинали. И услышав, что я не голоден, она кивнула и ушла к играющим в своей комнате детям.

Я же поднялся к Олене.

Она полусидела на подушках, с заплетённой набок косой, и при виде меня оживилась. Шестые сутки после переломов, и по ней это было заметно. В хорошем смысле.

— Пришёл, — сказала она. — А я уж думала, заночуешь в Кремле.

— Дела были, — уклончиво ответил я. — Ну-ка, давай посмотрим, как ты тут.

Начал я, как и каждый вечер, с повязки.

Восьмёрка сидела на месте. Узел не размахрился и не ослаб. Пульс на обоих запястьях бился ровно. Повязка развела плечи, но ничего не передавила. За шесть дней это уже можно было утверждать уверенно.

— Мизинец как? Колет?

— Почти перестало. Вчера к вечеру чуть-чуть, а сегодня и вовсе про него забыла.

— Хорошо.

Очень хорошо, на самом деле. Значит, жилке, что идёт под ключицей к руке, ничто не мешает, и перекладывать повязку не придётся.

Потом сами ключицы. Трогал я их бережно, одними подушечками. Отёк спал. В первые дни над каждой стояла горячая подушка, теперь под пальцами прощупывалось плотное веретено вокруг места перелома. И вот это веретено было лучшей новостью. Образовывалась костная мозоль. Пока она была мягкая, кость в ней завяжется недели через две, но обломки уже схвачены, так сказать, спаяны первым живым клеем.

— Больно?

— Ноет, конечно, но терпимо. Боли куда меньше, чем было.

Синяки над ключицами отцветали. Кровь, разлившаяся под кожей, рассасывалась.

Рёбра. Я отвёл одеяло и посмотрел на правый бок. Синячище, что в первые дни сполз до последнего ребра, тоже зазеленел и пожелтел по краям.

— Вдохни. Глубоко, до упора.

Она вдохнула. Глубже, чем три дня назад, заметно глубже. Охнула только на самой вершине вдоха.

— Ещё раз.

Я приложил ухо к её боку. Лёгкое работало, надтреснутые рёбра ему не мешали. Застойной хвори не намечалось.

Напоследок голова. Посветил в глаза: зрачки сузились разом, оба одинаково. Шишка на затылке спала с гусиного яйца до лесного ореха.

Я укрыл её и сел на край кровати. По совести, осмотр был закончен, и следовало идти к детям. Но уходить не хотелось, да и она была настроена поговорить.

Олене было скучно. Это читалось во взгляде и в том, как она расспрашивала, что в городе. А потом стала рассказывать про свой день. Как приходили дети. Как Анфиса притащила к её кровати кукол и устроила целую лечебницу, куклы у неё болели по очереди, а она их выслушивала, поила взваром из пустой плошки, перевязывала лоскутами и укладывала спать. Как Аня таскала ей орехи, которые с её слов должны исцелить за один миг. Как Юра просто сидел рядом и держал её за палец.

Мы посмеялись. Потом я спросил про то, что давно вертелось у меня в голове.

— Слушай. Давно хотел узнать. Почему ты воск забросила? Я не про сейчас, а вообще. Как в Москву перебралась, так и всё. А ведь дело у тебя шло, и заработок был хороший.

Восковое дело никто не забросил, но шло оно только в Курмыше. Глафира к этому времени развернула целую мастерскую и взяла к себе полтора десятка баб, в основном вдовых. Вернее, вдовыми они были поначалу. Мужики, как только сообразили, что с такой женой по миру не пойдёшь, разобрали их замуж быстро.

Но были это просто свечи. А ведь Олена лепила из воска такое, что люди столбенели. Чего стоит фигура Софьи на свадьбе Ярослава. Талант у Олены был настоящий, из тех, которому не выучиваются. И этот талант лежал без дела.

Олена подумала.

— Думала об этом, — наконец сказала она. — Когда только приехали. А потом… В Москве я никого не знала. Ни торга своего, ни людей. К кому идти, с кем рядиться? Потом дети… я при них была. Старалась Алёне помощницей быть, чтобы ей полегче… — Олена запнулась на имени, но договорила ровно. — А как её не стало, я про воск больше не вспоминала. Некогда стало.

Я кивнул. Понимал я её лучше, чем ей казалось.

— Захочешь вернуться к этому делу, скажи, — произнёс я. — В Александрийске помогу наладить. Место найдётся, и руки найдутся, и торг московский под боком. Дело твоё, неволить не стану.

— Подумаю, — сказала Олена.