Рассвет русского царства. Книга 14 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 49

— А как их различить-то? Те красные и эти красные.

— Волчье лыко ягодами прямо к пруту лепится, будто их воском приклеили, и листья у него на макушке пучком. А костяника по земле стелется, ягода в грозди, и в каждой ягодке косточка внутри. Присмотрись… ничего общего, если глазами смотреть, а не хватать.

Иван присел над костяникой, изучил.

— А попробовать можно?

Я кивнул. Он собрал горсть, закинул в рот… и сморщился всем лицом.

— Кислю-у-щая!

— Зато чистая и жажду снимает.

— Есть можно, — вынес он вердикт, прожевав. — Но малина мне больше нравится.

— Малина всем больше нравится, княже. Только малину ты в лесу ещё поищи, а костяника… вот она, вдоль любой тропы. Голодный будешь и кислой обрадуешься.

Он потянулся за второй горстью… и тут я боковым зрением поймал движение.

В сотне шагов от нас, на прогалине у старой сосны, сидел заяц.

Сидел спокойно, поводя ушами… ветер тянул от него к нам, и учуять нас он не мог. Будь тут Лёва или Ива, зверёк уже висел бы у пояса. Ведь те двое били с такого расстояния не задумываясь. Но мы с Иваном были не они, и это следовало честно признать.

Я тихо взял Ивана за плечо. Он дёрнулся было спросить, но я приложил палец к губам и показал ему глазами на дальнюю сосну.

Всматривался он долго, так долго, что я успел мысленно похоронить зайца от старости. Наконец плечо под моей ладонью напряглось, и по этому напряжению стало ясно, что зверя он высмотрел.

Арбалет я снял со спины и взвёл рычагом, глуша каждый щелчок ладонью. Потом взялся помогать Ивану, потому что у него от волнения рычаг пошёл рывками. Пришлось накрыть его руки своими и показать, как это делается — плавно, до самого упора, а после уложить болт в жёлоб и придержать пальцем, чтоб не выскочил.

Дальше пошёл урок, которому меня самого когда-то учил Лёва. Заходи с подветренной стороны, чтоб зверь тебя не учуял загодя. Ступай с носка, перекатывая стопу на пятку, тогда под тобой ничего не хрустнет. Замирай, когда он поднимает голову, и двигайся, когда опускает. Заяц её как раз опустил и увлёкся. Нашёл под сосной что-то съедобное, молодую поросль или гриб, разбирать было недосуг, а нам его увлечённость была на руку.

Так, шагами, мы и срезали расстояние. От сотни до семидесяти дошли скоро, дальше двигались уже пригнувшись, и последние два десятка шагов забрали у нас больше времени, чем вся дорога до них. На полусотне я остановил Ивана касанием и показал жестом «отсюда». Потому как ближе идти, всё равно что искушать судьбу.

Мы подняли арбалеты. Я скосил глаз на Ивана… сопит, целится, губу закусил. Кивнул ему и… разом. Два щелчка слились в один.

И заяц, словно почуяв, за миг до того прянул в сторону… сильным прыжком, каким его племя уходит от смерти тысячи лет. Мой болт свистнул ровно в то место, где он только что сидел, и достался сосне.

Вот только прыгнул зверёк, себе на беду, точно под болт Ивана.

— ПОПАЛ! — заорал князь на весь лес, разом растеряв все навыки скрадывания. — Дмитрий Григорьевич, я ПОПАЛ!

— Попал, попал… не части.

Мы подошли. Заяц лежал на боку у сосновых корней и был ещё жив. Болт перебил ему хребет ближе к крестцу… задние лапы не слушались, а передние скребли по хвое, силясь утащить тело прочь. В круглом глазу стояло… отчаяние.

Иван замер. Восторг сходил с его лица на глазах.

Я, немного подумав, вытащил кинжал и протянул ему рукоятью вперёд.

— Заверши его страдания.

Князь изменился в лице окончательно.

— Я… я не хочу.

— Ты когда стрелял, зачем это делал? — спокойно спросил я. — Ради забавы? Или для того, чтобы есть свежее мясо?

— Ради мяса, — выдавил он, не отводя глаз от зайца.

— Правильный ответ, княже. Запомни его крепко, — кивнул я. — Кто бьёт зверя ради потехи, чтобы попасть, покрасоваться перед ватагой да бросить тушку под кустом, тот у меня зовётся душегубом, и лес таких не любит. Охотник берёт у леса еду. Как из амбара берут, по нужде и без лишку. Но за эту еду с него и спрос. Зверь не должен мучиться. Если выстрелил, то будь добр закончить быстро и своей рукой. Такова твоя плата за его мясо, и другой платы лес не принимает.

— А если… — Иван запнулся, подбирая слова. — А на войне? Там ведь тоже…

— На войне то же самое, только строже, — сказал я. — Убивают для того, чтобы жить самому, и чтобы жили твои люди, а не потому, что рука зачесалась. Человеку, которому это дело начало нравиться, я бы дружину доверять поостерёгся, а державу тем более. Мы с тобой об этом уже говорили, помнишь?

— Помню, — тихо сказал он. По глазам было видно, что и правда помнит.

Пока я всё это ему втолковывал, руки мои делали своё. Я присел и быстрым движением прекратил заячьи мучения. Зверёк дёрнулся под ладонью и затих.

— В следующий раз, — сказал я, вытирая клинок о хвою и поднимаясь, — эту работу за тебя я делать не буду. Стреляешь ты… заканчиваешь ты. Уговор?

Иван сглотнул. Посмотрел на зайца, на кинжал, снова на зайца.

— Уговор, — тихо сказал он.

Обратно шли молча. Иван нёс зайца, притороченного к поясу и вязанку сушняка. Разумеется, я тоже шёл не с пустыми руками и тащил свою вязанку.

В лагере наша добыча произвела, мягко говоря, фурор.

— Ай да, князь! — Ратмир повертел тушку, взвесил на руке. — Матёрый русак, фунтов на восемь.

— Добрый выстрел, — поддержал Некрас от кострища. — С какого расстояния брал?

— С полусотни шагов! — Иван сиял так, что от него можно было прикуривать. — Он прыгнул, а болт его в прыжке настиг!

Про то, чей болт при этом достался сосне, князь великодушно умолчал. Ну и я не стал уточнять… святое дело.

Ильдар искренне обрадовался за друга. Подбежал, тушку осмотрел, выспросил все подробности и тут же принялся пересказывать случай с охоты у деда, где заяц ушёл от пятерых. Я же тем временем смотрел на Митрия.

Тот на мгновение скривился… коротко, и я его понимал. Он в свои годы таких русаков брал десятками, только хвалебных песен ему за это никто не пел. Но парень тут же взял себя в руки. Подошёл, глянул на рану и сказал ровно.

— Удачный выстрел. Почти под лопатку… в прыжке-то. Давай помогу разделать, княже?

— Поможешь, — вмешался я раньше, чем Иван успел открыть рот. — Только не «за него», а «с ними». Втроём пойдёте к реке, ниже переката, там и разделаете, чтобы потроха у лагеря не бросать. Митрий показывает, вы двое делаете. Каждый по очереди, руки марают все.

— И я? — на всякий случай уточнил Иван.

— В первую очередь ты. Твой заяц, твоя работа. Митрий, там на камнях и шкуру снимите… покажешь, как чулком снимать, чтоб не порезать.

Мальчишки забрали зайца, ножи и пошли вниз, к воде. Я проводил их взглядом и коротко кивнул Фадею. Тот понял без слов… отложил скребницу и неторопливо двинулся следом, держась шагах в сорока. Присматривать… не значит стоять над душой.

— Думаешь, сцепятся? — вполголоса спросил Ратмир.

— Думаю, нет. Но проверять на живом князе не хочу.

Вернулись они через час, и по одному их виду стало ясно — обошлось. Иван нёс тушку, выпотрошенную и ободранную вполне пристойно, Ильдар шкурку, снятую чулком, целую, без единого пореза. Руки у всех троих были по локоть в том, в чём и положено быть рукам после такой работы… и отмывали они их в реке долго, с плеском и взаимными подначками.

Пока Некрас колдовал над котлом (кулеш он затеял, с салом и, теперь уже, с зайчатиной) мы взялись за шалаш.

Место я выбрал загодя. Сухая ровная площадка между двумя соснами, спиной к закатному ветру, входом на восход и к костру. Ставить решили большой, двускатный, на всю ватагу разом… одна ночёвка врозь, и вся затея с ватагой теряет половину смысла.

Работа закипела, и без дела не остался никто. Ратмир валил и обрубал жерди. Вернувшиеся с разделки мальчишки таскали лапник — я отправил их к дальним ёлкам, с ближних брать запретил: у своего лагеря лес не оголяют. Митрий вязал лыком обрешётку, я ставил остов и командовал.