Рассвет русского царства. Книга 14 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 37

— А вот с этим словами по аккуратнее, — вроде бы по-дружески, но с явным остережением сказал я.

— Понял, не дурак, дурак бы не понял.

Я ухмыльнулся. Леонардо изучал русский язык очень быстро. И буду честен, я завидовал его уму.

Томмазо уже тащил с верстака кленовую доску и что-то громко доказывал Якопо. Якопо не спорил и делал вид, что слушает друга, а сам витал в своих мыслях.

Вторая беда сидела в самом батане. Бёрдо ходило в раме с люфтом, на прибое чуть перекашивалось и лохматило крайние нити основы. Мы по очереди совали пальцы в паз и решали: забить его наглухо или сажать на клей?

— Клин, — сказал я. — Клей не поправишь, когда дерево снова поведёт. Клин выбьешь и заменишь.

— Клин, — согласился Леонардо и перевёл это Томмазо.

Потом он отошёл к своему столу и подвинул мне лист. Лист был расчерчен столбцами, и в столбцах стояли цифры. К слову, мои цифры… арабские.

— Считал нить на основу, — сказал он. — Ширина полотна два локтя, на вершок десять нитей, да кромки, да угар… вот, гляди. Перемножил, сложил, вышло тысяча триста сорок. Потом не поверил себе и проверил на счётной доске. Час сидел. А тут всё уместилось в четыре строки, и ошибку видно сразу, она из столбца торчит.

— А во Флоренции как считают?

— Купцы этими цифрами давно пишут, у нас их всякий меняла знает. А нотариусы и цеховые книги всё по-римски, палочками. Мой отец нотариус, я этих палочек с детства сыт по горло, — он постучал ногтем по столбцу. — Но так, как ты показал… в столбик, разряд под разрядом, и ничто ни к чему не приколочено… такому меня не учил никто. Это удобнее в разы, боярин, и быстрее.

— Тогда пиши так всегда, — сказал я. — И этих двоих научи.

— Томмазо я уже учил, — вздохнул Леонардо. — Он считает на пальцах и говорит, что пальцы его ни разу не подводили.

Леонардо разучил небольшой раздел математики всего за неделю и уже гонял столбцы так, что я сам за ним не поспевал.

— Доску сменим, клин поставим… — я прикинул в уме. — Через сколько дней сядем ткать?

— Дерево будет готово через три дня, — сказал Леонардо. — А стан будет готов, когда соткёт первый локоть полотна и не порвёт ни одной нити. Это разные вещи, боярин. Между ними может лежать неделя, а может месяц.

— Пусть неделя.

— Пусть, — не стал спорить он. — Только сажать за него надо не меня. Я знаю, как он устроен, а надо, чтобы села женщина, которая знает, как ткут.

— Найду тебе ткачиху, — сказал я.

Уходя, я по привычке оглянулся от дверей. Для чужих глаз изба как была столярней, так и осталась. Некрасов человек сидел на чурбаке у тына и следил за всеми, кто рядом ходит. Когда я прошёл мимо, он мне слегка кивнул и я пошёл дальше.

За воском я зашёл сам, тем же днём. В свечной избе Олена разливала по формам очередную партию и на меня даже не обернулась.

— Воску мне отломи, — сказал я. — Твёрдого, с кулак.

— Кому? — спросила она.

— Олена, а не всё ли равно? Или думаешь, я его не под дело пущу?

Девушка серьёзно посмотрела на меня.

— Да, ты прав. Спросила не подумав.

Олена ушла вглубь избы и вынесла кусок воска. Не с кулак, а вдвое больше.

— Ты скоро домой? — спросил я.

Олена оглянулась на работниц, и на котёл, от которого тянулся к вытяжке пар.

— Думаю, часа два ещё тут пробуду.

— Тогда встретимся дома, — сказал я, и пошёл на выход.

Глав пришёл под вечер, с листами под мышкой, и по его лицу я понял, что разговор будет долгим. Сели у меня в горнице, я разлил квас.

— С чего начинать, Дмитрий? С Орды или с моря?

— С Орды.

— Тогда слушай, — Глав положил перед собой первый лист. — Братья Хасана, Муртаза с Шейх-Ахмедом, вернулись из крымских кочевий в Орду и дали Хасану бой. Сошлись на Ахтубе, ниже старого Сарая. У Хасана было тысяч семь, у братьев за двадцать. Хасан бой принял… и бой проиграл.

— Жив?

— Жив. Ушёл за Волгу с остатком и кочует где-то в степи, к Яику ближе. Собирает людей заново, и люди к нему идут. Казну, ту, что литовский князь дал, Хасан сохранил. А за золото воюется веселее. — Он сделал глоток кваса, продолжил. — К слову, битва вышла кровавая. Братья были втрое сильнее, а положили едва не половину своих. За это пленных Хасановых, кого взяли, братья порубили всех. Теперь у его людей выбора нет, им либо с ним, либо в землю. Такие держатся крепко.

Я ненадолго задумался. Уговор наш был в силе, конечно же пока был жив Хасан. Власть в Орде он берёт своими руками, а после Орда идёт под руку Москвы, крещение и Настя. Далеко до этого было. Но семь тысяч против двадцати и половина братниных потерь говорили, что уговаривался я не с пустым человеком.

— Помощи просить не присылал?

— Нет.

— А братья? На наше порубежье не глядят?

— Нет, конечно. Им сейчас не до нас, — Глав качнул головой. — Пока Хасан жив и собирает силу, они от Волги не отойдут. Промеж собой они, сказывают, тоже не по-братски живут, и понимают, что стоит одному уйти от Сарая, как второй его тут же займёт.

— Ну и славно, — улыбнулся я. — Пусть дальше льют себе кровь. Что у тебя дальше? Что с Крымским войском?

— Менгли-Гирей остался один. Братья Хасана ушли из его земель со всеми людьми. Как ты уже понял, им теперь не до Литвы, у них своя война. А Казимир этим пользуется. Литва собирает войско на юге, у Днепра, и, судя по всему, хочет дать хану одно большое сражение.

— Когда?

— К концу лета, раньше не соберутся. Паны съезжаются медленно, каждый со своей хоругвью и своим норовом. Но соберутся. За Канев им есть что предъявить хану.

— Дай Бог им обоим удачи, — сказал я.

Глав не улыбнулся.

— Есть ещё одно. Купцы врут разное, и я не берусь утверждать… но двое, порознь друг от друга, сказывали, что к литовскому войску пришёл немецкий отряд. Латники, все конно, при своём знамени, и держатся особняком. Один купец божился, что видел во главе барона…

Я нахмурился, спросил.

— А второй?

— А второй божился, что барон всю весну сидел в своих землях и никуда не выезжал, потому как жена его на сносях. Слухи расходятся, Дмитрий. Я послал людей, к осени буду знать точно.

Я поставил кружку. Если барон при литовском войске, то он разобьёт Менгли-Гирея чужими саблями, славу приберёт себе, а у Казимира сделается первым другом. Такой человек у литовского трона был мне не нужен совсем. А если сидит дома и качает люльку… блин, в это верилось ещё меньше.

— К осени, — сказал я. — Ладно. Что творится за морем?

— Ганза с Англией воюет в открытую. Пошлины подняли на всё подряд, английское сукно не пускают вовсе, каперы берут корабли и с той, и с другой стороны, никто никого не щадит.

— Это пока не наши проблемы, — сказал я. — А в самой Англии что?

— В Англии король Эдуард врагов добил. Тюдоры… род такой, последние, кто против него стоял. Взял их разом, всех, кого война не прибрала раньше. Их и Ланкастеров… мужей казнил, кого постарше из отроков силой постриг в монахи. В живых оставил детей моложе тринадцати лет да одну девицу из этого рода, Кэтрин Тюдор, годов ей двадцать. Её к плахе не повёл, а повёл под венец. Теперь она английская королева.

— Ловко, — сказал я. — Одной свадьбой закрепил за собой престол, и кто теперь против Эдуарда встанет, тот против своей же королевы пойдёт.

— Купцы сказывали, невеста на венчании очень громко рыдала и несколько раз падала в обморок, — Глав пожал плечами. — Хотя оно и понятно. У неё этот жених полсемьи в землю положил, а вторую половину постриг.

— Наши пушки у Эдуарда живы? Те, что через море ушли.

— Живы и в чести. Капер тот, Тревельян, не соврал. При Тьюксбери они своё слово сказали, и король их бережёт пуще казны. Мастеров к ним не подпускает даже своих.

Фамилия меж тем царапнула мне память. Тюдоры… в той истории, которую я когда-то учил, эта фамилия должна была всплыть позже и совсем иначе. Впрочем, здешняя история с моей разошлась давно, и виноватым в этом был определённо я.