Рассвет русского царства. Книга 14 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 11

Имя барону не сказало ничего.

— Кто таков этот Сулейман-бек?

И Юсуф заговорил, мешая немецкие слова с итальянскими. Что Сулейман-бек посол падишаха. Человек Мехмеда, из ближних, и ведёт дела повелителя в землях неверных, торгует, возит грамоты и золото падишаха. Слово его на Востоке весит больше, чем печати иных королей.

— Я не хотел, господин! — Юсуф посмотрел на Гюнтера и самым заискивающим тоном произнёс. — Мне велели! Кто я такой, чтобы отказать послу падишаха? Пощади, господин! Я всё скажу, всё!..

— Говори, — сказал Гюнтер. — Говори всё, и я не стану тебя убивать.

И купец вцепился в эту соломинку обеими вывернутыми руками. Он не понимал простой вещи — барон и вправду не собирался его убивать, последний удар это работа палача, а не господина. Но эта тонкость была Юсуфу недоступна, и он выкладывал всё подряд, торопясь, словно боялся не успеть.

С беком он встретился в Кафе, куда возил сукно и квасцы и куда бек завернул по пути. Разговор шёл не на пристани и не в караван-сарае, а в доме менялы, за закрытыми ставнями. Сам бек рук не пачкал — сидел, пил шербет и смотрел, как его человек отсчитывает Юсуфу кошель. Сто дукатов задатка, ещё четыреста по исполнении. И склянка толстого стекла с притёртой пробкой. Порошок без цвета и почти без вкуса. Что за зелье Юсуф не знал и знать не хотел, в его ремесле лишнее знание весило дороже лишнего греха.

— Он назвал моё имя? — спросил Гюнтер. — Сам бек, вслух?

— Назвал, господин. Барон Гюнтер фон Вальдбранд. Сказал… сказал, что ты стоишь на пути у больших дел. Больше он ничего не объяснял, клянусь!

К кухне подбирались месяц. Люди Юсуфа ходили вокруг замковой челяди, слушали, угощали, запоминали. Нашли поварёнка, который бегал в город играть в кости. Подсадили за стол своего человека — кости у того были налиты свинцом и ложились нужной гранью, когда хозяину было надо. Поварёнка сперва пустили выигрывать, чтобы вошёл во вкус. Потом он спустил всё: и выигрыш, и хозяйскую мелочь, что таскал из поварни. Остался должен столько, сколько не заработал бы за пять лет. А потом добрый заимодавец долг простил. За малую услугу и два дуката сверху… всего-то надо высыпать порошок в баронское вино.

— За два дуката, — повторил Гюнтер. — Меня. За два дуката.

Он даже не разозлился.

Поварёнок тем временем сидел под замком и ещё не знал, что нынче же вечером переживёт собственного заимодавца. Но ненадолго.

И только под самый конец, когда Юсуф уже хрипел и молил отпустить его в Кафу, к жёнам, всплыло главное. Гюнтер спросил, с чего вдруг послу падишаха понадобилась его смерть. Купец завертелся, забожился, что ему не докладывали, что он человек маленький… а потом выложил то, что знал сам. Сулейман-бек покупает в Московии пушки. Пушки, порох, ядра и картечь. Возит это добро не первый год, обозами, и платит московитам золотом падишаха. А поручение Юсуф получил, когда бек как раз возвращался из Москвы.

Вот теперь всё встало на места.

Московия.

Гюнтер поднялся с табурета и сделал палачу короткий жест, который увидел купец.

— Господин! — закричал Юсуф ему в спину. — Господин, ты обещал! ТЫ ОБЕЩАЛ!..

Дверь закрылась. Какое-то время из-за неё неслись проклятия. Купец костерил барона, его род и его веру, и делал это, надо признать, с большим знанием предмета. Потом проклятия оборвались. По подвалу пошли предсмертные крики… потом стихли и они.

— Строганов, — сказал Гюнтер, когда они поднимались по лестнице. — Это он, Влад. Поверь мне, это наверняка Строганов заказал меня.

— Заказал? — переспросил Цепеш. Слово-то было купеческое…

— Нанял убийц, — поправился барон. — Сам он до меня не дотянется, руки коротки. Вот и действует чужими. — Он остановился на ступени и обернулся. — И это лишний раз доказывает то, о чём я тебе говорил, Влад. Нет у московитов чести и не было никогда. Травить да бить в спину, вот их ремесло. А выйти в поле и вызвать на бой, это не про них.

Цепеш кивнул. А про себя подумал, что барон тут не вполне прав. Травили в Европе исправно и со вкусом. В Италии яд давно стал ремеслом не хуже кузнечного, и добрая половина знатных покойников Милана умерла вовсе не от лихорадки. Да и при дворах поближе умели приправить кубок. Но спорить с человеком, который обещал тебе венгерскую корону, занятие глупое. Поэтому Влад промолчал.

Во дворе стоял ясный морозный день. На стене перекликалась стража, у конюшен звенело железо.

— И что ты намерен делать? — спросил Цепеш.

— Мстить, — ответил Гюнтер.

И как раз в этот момент в воротах замка показался всадник. Конрад фон Эглофштайн собственной персоной. Рыцарь, что снарядил погоню за купцом и за два дня отыскал отравителя на кухне. Идеальный исполнитель.

Гюнтер смотрел, как Конрад спешивается и бросает повод конюху, и улыбался.

— Мы отправим Конрада на восток, — сказал он, –и он избавит меня от Строганова раз и навсегда.

— Путь неблизкий, — заметил Цепеш. — И людей у Строганова, говорят, немало.

— У Конрада будет золото, люди и время. — Барон запахнул плащ. — Московиты любят бить исподтишка? Что ж. Покажем им, как это делают мастера.

* * *

«Наши дни»

Новая волна шла молча.

Десятка три пеших, в кольчугах и стёганках, щиты сомкнуты. Шли скорым шагом, держали строй, и по бокам, перебежками от дерева к дереву, смещались арбалетчики.

И тут за моей спиной поднялась Олена.

Но она встала, прячась за санями, набрала воздуха и выдала так, что перекрыла бой.

— А НУ ВСТАЛИ! МУЖИКИ! Вы что ж творите-то⁈ Боярин за вас кровь льёт, а вы за возы забились, как мыши по подполам! Гляньте же, мало их! МАЛО! А коли боярина убьют, думаете, вас пожалеют⁈ Всех вырежут! И вас, и баб ваших, и детишек ВСЕХ! ВСТАВАЙ! Кому жить охота, вставай! Бабы в Курмыше смелее вас, срамота-а!

Над обозом на миг сделалось тихо.

— Сядь! — рявкнул я ей.

Она даже головы не повернула.

А потом обоз зашевелился.

Первым поднялся обозный. Молча вытащил из-под рогожи плотницкий топор и поплевал на ладонь. За ним полез второй, выдирая кол из бортовой решётки. Дальше пошло само: кто с топором, кто с колом, у кого-то в руках оказалась рогатина, у кого-то оглобля. Из-за возов вылезали мужики, которых я кормил и лечил, которых вёз за собой в новую жизнь. И выяснилось, что за эту жизнь они готовы драться.

— За боярина-а-а!

Толпа покатилась навстречу пешим. Строя в ней не было никакого, зато злости хватило бы на три строя. И я в который раз подумал… страшнее всего на этой земле мужик с оглоблей, которому есть что терять.

Немцы такого не ждали. Строй у них был рассчитан на десятерых уставших, а из-за возов на них выкатилось полсотни. Арбалетчики на флангах засуетились, начали переносить прицел с меня на толпу и потеряли темп. Кто-то из мужиков упал, поймав болт, но остальные даже не замедлились.

Арбалетчик у опушки выцелил меня в упор… я поймал его взгляд поверх ложа. Успел вскинуть подобранный с земли щит. Удар пришёлся в верхнюю треть и отдался в раненое плечо так, что в глазах поплыло и к горлу подкатило. Болт пробил доски насквозь, наконечник вышел с изнанки у самого локтя.

Несколько мальчишек постарше принесли из дальних саней сулицы* и положили рядом со мной. Я выдернул одну, сделал два шага разбега и метнул в набегающего с копьём. С правой руки бросок получился хорошим и сулица попала в живот, под кольчужный подол, отчего враг сложился пополам. Вторую я послал в арбалетчика, который перезаряжался за сосной. Достал или нет смотреть было некогда.

(Сулица — это старинное метательное оружие, нечто среднее между копьём и стрелой.)

Дальше всё смешалось.

Топор старшого с маху развалил чей-то щит вместе с державшей его рукой. Рядом мужик с оглоблей сбил пешего с ног и бил уже не глядя, куда попадает. Богдан работал в паре с Митрием… щит принимал, клинки отвечали. Ива с земли, из-за полоза, выпускала стрелу за стрелой.