Фамильяры ведьм - Холлс Стейси - Страница 4

Мне словно провели пером по коже.

– Значит, зверь превратился в женщину?

– Нет, Флитвуд. Вы что-нибудь знаете о фамильярах?

Я покачала головой.

– Тогда отсылаю вас к Книге Левит. Вкратце это дьявол в чужом обличье. Если хотите, инструмент для расширения его владений. Этой девушке он служит в образе собаки, но может принимать любую личину – животного, ребенка. Он является, чтобы выполнять ее повеления, и на прошлой неделе она приказала ему покалечить Джона Лоу. Фамильяр – самый верный знак ведьмы.

– И вы его видели?

– Конечно нет. Дьявольское порождение едва ли предстанет глазам богобоязненного человека. Только люди с нетвердой верой могут почувствовать их присутствие. Их привлекает безнравственность.

– Но Джон Лоу видел его, а вы сказали, он порядочный человек.

Роджер нетерпеливо отмахнулся.

– Мы потеряли из виду Ричарда; ему не понравится, что я точу лясы с его женой. Вот что бывает, когда женщины ездят на охоту.

Я промолчала о том, что вообще-то делаю ему одолжение – если Роджер жаждет что-то рассказать, ему нужен слушатель. Мы пустили лошадей галопом и, когда впереди показались охотники, снова замедлили шаг. Готорп остался далеко позади, и меня уже не прельщала мысль о том, чтобы провести ведь день в седле.

– А где теперь та девушка? – спросила я, когда мы снова отстали.

Роджер поудобнее перехватил поводья.

– Ее имя Элисон Девис. Она находится под стражей у меня в Рид-холле.

– В вашем доме? Почему вы не отправили ее в тюрьму в Ланкастере?

– Пока ведьма у меня, она не опасна. Там она ничего не может сделать – не посмеет. Кроме того, она помогает мне с другими расследованиями.

– Какими именно?

– Ну и ну, сколько вопросов, миссис Шаттлуорт. Может, заговорим добычу до смерти? Элисон Девис – потомственная ведьма; она сама мне это сказала. Ее мать, бабушка и даже брат занимаются магией и колдовством, они живут всего в нескольких милях отсюда. Они также обвиняют в убийстве при помощи ведьмовства своих соседей, один из которых живет на земле Шаттлуортов. Потому-то я и подумал, что вашему мужу надлежит знать об этом. Где он, кстати?

Роджер кивнул на широкое поле впереди. Эдмунд, Ричард и собаки снова скрылись из виду.

– Но откуда вы знаете, что она говорит правду? С чего бы ей предавать свою семью? Она же наверняка знает, что разоблачение ведьмы – верный смертный приговор.

– Понятия не имею, – просто ответил Роджер, хотя я уловила нечто странное в его интонации. При желании он мог быть волевым и агрессивным – я видела, как он ведет себя со своей женой Кэтрин, женщиной терпеливой. – Но все убийства, которые, по словам Элисон, совершили ее родные, действительно произошли.

– Они убивали?

– Не раз. Я бы никому не пожелал встать на пути у Девисов. Не бойтесь, дитя мое. Под моей опекой Элисон Девис ничего не учинит, а завтра или послезавтра я собираюсь допросить ее семейство. Мне, конечно, надлежит довести сей случай до сведения короля. – Он вздохнул, словно это могло помешать делу. – Уверен, его величество весьма заинтересуется этим делом.

– А если они сбегут, как вы их найдете?

– Не сбегут. Вам же известно, что у меня есть соглядатаи по всему Пендлу. От шерифа графства не скроешься.

– Бывшего шерифа, – поддразнила его я. – А сколько ей лет? Девушке с собакой.

– Она не знает, но, я бы сказал, лет семнадцать.

– Как и мне. – Я на мгновение задумалась, потом снова спросила: – Роджер, вы доверяете Ричарду?

Он вскинул кустистые брови.

– Я бы доверил ему свою жизнь. Или то, что от нее осталось, – человек я уже пожилой, дети выросли, и лучшие годы службы, к моему величайшему сожалению, остались позади. Почему вы спрашиваете?

Под платьем для верховой езды, глубоко в кармане, лежало письмо лекаря и билось о ребра, словно второе сердце.

– Просто так.

Глава 3

Великий пост еще не закончился, и, хотя аппетита у меня не было, я тосковала по кусочку тушеной говядины или ломтику нежной соленой курицы. Роджер остался на ужин и довольно потер руки, когда слуги внесли серебряные блюда со щукой и осетром. Я знала, что не притронусь к рыбе, хотя была голодна после охоты – вернулись мы с пустыми руками, когда на лес опустился промозглый туман. Сейчас он теснился к окнам, и в столовой было холодно. Я крошила свой хлеб и потягивала вино, размышляя, скоро ли наступит время, когда снова смогу есть все, что лежит на тарелке. Я не рассказывала о своем положении никому из слуг, включая Сару, которая помогала мне одеваться, но повариха всегда узнает о таких вещах первой. Другие слуги наверняка видели, что я отдаю Паку кусочки со своей тарелки, но это началось, еще когда он был щенком. Мой пес все толстел, тогда как я, казалось, сохла. Ричард как-то заметил, что мастиф питается лучше большинства жителей Ланкашира.

Более не в силах выносить вид рыбьих голов, я ушла в свою комнату, чтобы прилечь. Там, на верхнем этаже дома, вдали от звона соусников и ножей, было тихо, и в очаге горел огонь. Обычно я задергивала портьеры, чтобы ослабить головную боль, но в тот день совершенно выбилась из сил, к тому же меня снова одолевала тошнота, а потому просто сбросила туфли и легла, положив руки на живот и глядя в окно. Нужно было обдумать многое из услышанного утром, но некстати снова вспомнилось письмо лекаря и затуманило сознание. Полагаю, что в конечном счете вопрос сводился к тому, кто выживет – я, ребенок, оба или ни один из нас. Если верить доктору – а почему нет? – плод разбухал, как каштан в шипастой зеленой оболочке, грозя рано или поздно разорвать меня. Ричард больше всего на свете хотел наследника, и, пусть во время предыдущих беременностей я сплоховала, возможно, на сей раз… Но ценой своей жизни? После зачатия женщина носит в утробе жизнь и смерть, это факт нашего существования. Остается лишь надеяться и молиться, но с тем же успехом можно желать, чтобы трава сделалась голубой.

– Останешься там и убьешь меня? – спросила я, глядя на свой живот. – Или позволишь мне жить? А может, попробуем жить вместе?

Я, верно, заснула, потому что, открыв глаза, увидела возле кровати кувшин с молоком. Окунула в него мизинец и облизала. Маман говорила, будто у самых красивых девушек кожа точно парное молоко, гладкая и сливочного цвета. Рядом с ним моя выглядела как старый пергамент. Мне вспомнилось, какую суматоху навела маман, когда Ричард со своим дядей Лоуренсом впервые приехали в Бартон, – ни на мгновение не присела, порхала вокруг меня, словно мотылек.

– Покажи ему руки, – сказала она. – Сложи их на коленях.

Лишним было напоминать, что лицо – не главное из моих достоинств, это я уже знала. Однако все это не имело значения, поскольку нам обеим было известно, что главное мое преимущество – имя и деньги, которые к нему прилагаются. Маман всегда повторяла, что отец был прижимистым, но, когда я спрашивала, почему мы живем в продуваемом сквозняками доме и вынуждены делить одну спальню, поджимала губы и отвечала, что старый дом лучше нового.

Вечером после приезда Ричарда, когда мы с маман ложились спать, она спросила меня, понравился ли он мне.

– Разве это важно? – раздраженно ответила я.

– Это очень важно для твоего счастья. Ты будешь с ним каждый день до конца жизни.

Я думала только о том, что Ричард спасет меня от этого жалкого существования. Поэтому он нравился мне сильнее некуда.

Память рисовала его приятное гладкое лицо и светло-серые глаза. Изящные драгоценности в ушах и кольца на пальцах, одно из которых достанется мне, когда он поведет меня в новую жизнь.

– Вы любите театр? – спросил он меня в гостиной у матери.

Его дядя и моя маман разговаривали у окна, поглядывая на нас. Я знала, что маман уже подготовила для брака почву, но, не согласись Ричард, все пошло бы прахом.

– Да, – солгала я, хотя никогда там не бывала.

– Превосходно. Будем каждый год ездить в Лондон. Даже дважды, если захотите. Там лучшие театры.