Присяга (СИ) - Кейн Левиафан - Страница 51

— Спаси тебя Бог, государь.

И поклонился в пояс.

Придворные обернулись к нему с тем выражением, с каким смотрят на человека, который уронил посуду.

А из глубины зала, где стояли вытертые сюртуки, ответили сразу в нескольких местах, вразнобой и негромко: «Спаси Бог», «Дай Бог здоровья», и ещё что-то, чего я не разобрал.

Это не был крик и не было ликование.

Это было хуже для придворной тишины: в Николаевском зале Зимнего дворца заговорили люди, которые обычно молчат, — и остановить их было некому, потому что для такого случая порядка не заведено.

Я нашёл глазами Аликс.

Она чуть наклонила голову — один раз.

И вышла в боковые двери, не торопясь, как выходит женщина, которой стало душно.

Три конверта покинули Зимний дворец в течение получаса, тремя разными выходами. Один поехал в контору телеграфного агентства, дающего известия газетам за деньги. Второй — в редакцию частной газеты, из тех, что печатают по утрам. Третий тамбовский старик увёз в кармане и через восемь дней прочёл вслух своему уездному собранию.

Без приключений дошёл только второй. Кухонного рассыльного с первым остановили у ворот: в тот день выезды после приёма проверяли, чтобы не смешать экипажи депутаций со служебными. Он показал не конверт, а записку о доставке, как было велено, и потребовал письменный отказ с часом. Дежурный не захотел ставить фамилию под задержкой пакета императрицы и выпустил его через семь минут.

Тамбовский гласный сначала отказался взять третий. Частный человек, получающий из рук императрицы запечатанную речь государя, разумно ожидал не чести, а беды. Аликс не объясняла замысла. Она попросила его сверить число страниц, прочесть последнюю строку и решить самому. Он прочёл, спрятал конверт во внутренний карман и расписался, лишь приписав: «получено открытым, три листа». Тем самым он отказался подтверждать тайну и подтвердил лишь текст.

Служительница, нёсшая второй экземпляр, вернулась первой. На обороте карточки стоял час приёма и подпись наборщика. Кухонный рассыльный вернулся позже с подписью конторщика агентства. Третья карточка осталась у гласного и пришла почтой через неделю — уже со штемпелем Тамбова.

Три пути дали три разных доказательства: редакция начала набирать, агентство приняло к передаче, человек увёз. Ни одно само по себе не гарантировало печати, но уничтожить все три можно было только тремя отдельными действиями, о каждом из которых кто-то должен был оставить имя.

К вечеру точный текст был в Петербурге.

К утру он был набран, и одобренный мною список Победоносцева, поданный в редакции в тот же вечер по заведённому порядку, лёг рядом с ним и никого уже не интересовал: газеты печатают то, что говорили, а не то, что собирались сказать.

Но прежде газет оставались пятьсот свидетелей, и каждый уже нёс из зала собственную речь.

Я велел не отпускать начальника дворцовой канцелярии и продиктовал ему первое распоряжение прямо за дверью Николаевского зала, пока депутаты ещё разбирали шубы.

Точный текст снять с моего рабочего листа. Ни одного слова не поправлять для гладкости. Все изменения против одобренного списка Победоносцева отметить на отдельном листе, но в публикацию этот лист не давать. Время передачи каждого экземпляра записать. Рабочий лист с моими пометами запечатать при двух свидетелях.

Начальник канцелярии побледнел.

— Ваше величество, одобренный список уже отправлен по заведённому порядку.

— Знаю. Не возвращайте. Положите рядом оба текста и отметьте время получения каждого. Кто получил первый раньше — так и пишите. Ничего задним числом не исправлять.

Он ждал, что я потребую уничтожить неудобную бумагу. Когда понял, что я, напротив, сохраняю её, перестал бояться и начал работать.

Второе распоряжение касалось обещаний.

Я назвал четыре вещи, сказанные вслух: письменный ответ на местную просьбу; имя отвечающего; причина отказа; расчёт помощи к пятому июня. Для каждой велел завести отдельную строку в одном журнале. Не четыре дела по четырём ведомствам, которые никогда не встретятся, а один лист, на котором видно всё сразу.

— Кому поручить журнал? — спросили меня.

Первым движением я хотел сказать: Свешникову. Он перевёл мне адреса на язык чисел, он понимал устройство. И тут же удержался. Нельзя было превращать человека, которого я вытащил из канцелярского страха, в единственную опору обещания шестидесяти губерниям. Убери его — и исчезнет память.

— Канцелярии, — сказал я. — Пётр Иванович проверяет форму раз в неделю, но подлинник хранится не у него. Каждую пятницу мне одна страница: сколько просьб получено, сколько имеют ответственного, по скольким пропущен срок, сколько требуют денег.

— С нынешней пятницы?

— С нынешней. Если пока нули — принесёте нули.

Третьим я велел записать имена людей, которых назвал в зале: не для награды и не для приглашения ко двору, а чтобы через месяц спросить, продолжает ли школа работать и получил ли фельдшер проезд. В речи они служили доказательством. После речи должны были стать проверкой.

— Запросы пойдут через губернаторов? — спросил тот же чин.

Если через губернаторов, ответ будет безупречен: школа действует, фельдшер доволен, население благодарит. Я уже видел такие сводки.

— Один через губернатора, второй через земскую управу, — сказал я. — Оба в один день и об одном. Ответы не сводить, принести рядом.

Начальник канцелярии повторил приказ. На словах «принести рядом» у него дрогнуло перо.

Пятьсот человек ещё не успели выйти из дворца, а речь уже переставала быть минутой. У неё появились журнал, пятничный срок, две независимые дороги и запечатанный подлинник.

Вот за это и следовало платить. Не за хороший зал и не за ответы из глубины. За то, чтобы назавтра слово не растворилось в том самом порядке, против которого было сказано.

Мать подошла ко мне первой, ещё в зале, когда депутации выходили.

Она заговорила не о речи.

— Ты понимаешь, сколько это будет стоить?

— Понимаю.

— Не понимаешь. — Она смотрела мимо меня, на дверь. — Школы по всем губерниям, врачебная часть, дороги. Это не миллион и не десять. Ты нынче при пятистах свидетелях обещал деньги, которых у тебя нет.

— Знаю.

— И к пятому июня они придут за расчётом.

— Придут.

Она наконец посмотрела на меня и очень долго молчала.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда я скажу Сергею Юльевичу, чтобы он был у тебя в понедельник, а не писал записок.

И отошла.

Это было первое за три месяца, что она сделала для меня, не выторговав ничего взамен.

Свешников ждал за колонной и не подходил, пока она не отошла.

Он был серый.

— Ваше императорское величество. Дозвольте доложить нынче, а не завтра.

— Докладывайте.

— Копия заключения о состоянии здоровья, — сказал он тихо, — отправлена нынче фельдъегерем в Абастуман. Его императорскому высочеству наследнику цесаревичу.

— Когда?

— В двенадцать часов, ваше императорское величество. За час до приёма.

Я стоял в опустевшем Николаевском зале, где ещё пахло людьми и мокрым сукном, и считал.

Фельдъегерь до Абастумана идёт пять суток. Обратно — столько же.

Значит, у меня есть десять дней, а вернее — сорок восемь часов, потому что то, что решится, решится здесь и до того, как оттуда придёт хоть какой-нибудь ответ.

Речь я выиграл.

Доклад никуда не делся.

Глава 24

Сорок восемь часов

К вечеру семнадцатого по Петербургу шли два текста.

Первый — мой, тот самый, что вынесли из дворца в трёх конвертах. К одиннадцати он был в наборе, к утру вышел, и в течение восемнадцатого его перепечатали ещё в двух местах.

Второй нигде не печатали и печатать не собирались.

Он ходил устно и звучал приблизительно так: государь после трёх месяцев непосильных трудов был на приёме не совсем в себе, отступил от согласованного текста и говорил не то, что собирался; фамилия обеспокоена; поговаривают о враче.