Присяга (СИ) - Кейн Левиафан - Страница 35

— И примечаний будет всё больше.

— Всякий месяц. Оговорка тем и хороша, что она не ложь.

Я велел завести отдельный лист: всякое новое примечание — с числом, за чьей подписью и в чью пользу оно считает.

Ведомость сделалась вдвое длиннее прежней и вдесятеро полезнее, и обе эти вещи мне предстояло теперь читать до конца жизни.

Шувалов приехал шестого января.

Ему было шестьдесят четыре. Сухой, прямой, седые усы, мундир.

Так держатся люди, тридцать лет прослужившие там, где ошибаться нельзя.

Девять лет посол в Берлине. Уехал оттуда только теперь.

А до Берлина — начальник штаба войск гвардии и Петербургского округа.

То есть у дяди Владимира.

Вошёл, доложился, стал ждать вопросов. По лицу было видно: ждёт формальных. Других тут отродясь не задавали.

— Павел Андреевич, три вещи.

— Слушаю, ваше императорское величество.

— Первое. К десятому июля жду от вас записку за вашей подписью. Что приняли. В каком виде. Что намерены менять и в какой срок.

— Отчёт по ведомству идёт в мае, ваше величество.

— Мне не отчёт ведомства. Мне вашу собственную. И написанную так, чтобы понял человек, в Варшаве не бывавший.

Он чуть приподнял бровь.

— Будет исполнено.

— Второе. Статья на казённые надобности по вашему усмотрению. Отчётом не сопровождается. Я его и не требую: закон есть закон.

Он подтвердил.

— Но раз в полгода, тою же запиской, сообщайте мне одно. На что примерно она пошла. Три строки. Без сумм по статьям и без имён.

Вот тут он посмотрел на меня внимательно.

— Ваше императорское величество понимает, что это не может быть проверено?

— Понимаю. Проверять и не собираюсь.

Я хочу знать, что вы считаете там главным. Человек, тратящий деньги без отчёта, тратит их на главное для себя. Вот это мне и нужно.

Он помолчал.

— Тогда я скажу вам сразу, — произнёс он, — чтобы после не вышло недоразумения. Я полагаю главным школы и дороги, а не полицию. Если ваше величество ждёт от меня иного, лучше отменить назначение теперь.

— Не жду иного.

— В таком случае будет исполнено.

— Третье. — Я встал. — Если вам придёт распоряжение из Петербурга, которое вы сочтёте вредным для края, вы исполните его и в тот же день напишете мне, почему считаете вредным. Письмом на одну страницу, прямо мне. За это письмо с вас никто не спросит. Спросят за молчание.

Он подумал. Дольше, чем над двумя первыми.

— Дозволено ли будет сказать откровенно?

— Я на это и рассчитываю.

— Это опасное правило, ваше величество. — Он говорил спокойно, без всякого страха. — Вы получите очень много писем, и половина будет писана людьми, которые просто не хотят исполнять. Разбирать их вам придётся самому, и времени это возьмёт больше, чем вы полагаете.

— Знаю.

— Тогда одно замечание. Заведите, чтобы такие письма шли не вам лично, а в определённый стол, с номером и датой. Иначе через год их будет двести, и они утонут.

Я записал это при нём.

Он уехал седьмого. За всё время он не попросил у меня ни чина, ни аренды, ни милости для родни — единственный человек за три месяца, ничего у меня не попросивший. И мне это было скорее неприятно, чем приятно.

Его совет об отдельном столе я исполнил в тот же день, и стол получился в буквальном смысле: крайняя комната канцелярии, два шкафа и один чиновник, которого Оболенский назвал самым скучным из всех.

Первым туда лёг не письмо, а пустой лист с фамилией Шувалова: три условия, которые он принял, и дата следующего доклада. Придёт письмо — не утонет среди просьб о деньгах. Не придёт — пустая строка тоже сведение.

Чиновник пронумеровал лист как дело первое и попросил печать. Канцелярия уже умела превращать всякое моё изобретение в журнал; на этот раз журнал был нужен, чтобы изобретение пережило первый месяц.

Потому что человека, который ничего не просит, нечем и держать.

А кроме того, я в тот вечер сел и выписал то, что знал о нём, столбиком, как приучился выписывать всё.

Девять лет в Берлине. В Петербурге его так и звали: германофил.

Звали не в осуждение. Он открыто держался того, что с немцами России ссориться незачем, и вся служба это подтверждала.

До Берлина — начальник штаба у Владимира Александровича. Четыре года бок о бок. Гвардия своих помнит долго.

Стало быть, вот что вышло из моего правила.

Я завёл справку, личную явку и срок. Получил обещание писать мне прямо. Услышал, что главным он полагает школы и дороги. Всё это правда, и всё это я взял сам.

И одновременно на девять западных губерний, на границу, на таможню и на самую густую в империи сеть дорог сел человек, для которого Берлин — девять лет жизни, а гвардия — своя.

Ни того ни другого я не выбирал. Его назначили тринадцатого декабря, когда я читал бумагу между двумя другими делами, и назначили правильно: лучшего знатока западной границы в империи не было.

Правило моё было хорошее. Только завёл я его на неделю позже, чем следовало.

А вечером, шестого же числа, за семейным столом слово было сказано.

Собирались после праздника у Марии Павловны — тётка звала на крещенский вечер, и отказаться было нельзя. Народу сидело человек двадцать, все свои, разговор шёл общий и пустой.

Кто-то — Алексей Александрович, кажется, — сказал через стол, добродушно и громко:

— Ники, ты бы отдохнул. На тебе лица нет. Мы уж между собой говорим: как бы государь наш не занемог от усердия.

Засмеялись.

Смех был необидный. Все смеялись, и Мария Павловна смеялась, и, кажется, никто ничего в это не вкладывал; фраза была из тех, какие говорят за столом сто раз в год.

Я тоже улыбнулся и сказал, что здоров как лошадь.

Опять засмеялись, и разговор пошёл дальше.

Слово прозвучало первый раз. Прозвучало вслух, при двадцати свидетелях, в шутку — то есть в той единственной форме, в какой такие слова и произносят впервые. Никто его не подхватил. Никто не многозначительно замолчал.

Оно просто теперь было сказано, и в следующий раз его скажут уже не первый раз.

А наутро, седьмого января, гофмаршальская часть отправила бумагу.

Копия легла ко мне на стол вечером, потому что после декабря копии таких бумаг ложились ко мне сами, по заведённому порядку. Запрос был обращён в Государственную канцелярию, составлен превосходно и звучал совершенно академически.

Испрашивались справочные сведения исторического свойства: имелись ли в законодательстве Империи и в практике прежних царствований случаи временного поручения дел управления при неспособности особы монарха к их отправлению; какими актами таковое учреждалось; кем и в каком порядке признавалась самая неспособность.

Ни одного имени. Ни одной даты. Ни малейшего повода спросить, к чему это.

Я сидел с этой бумагой довольно долго, и мне впервые за всё царствование было по-настоящему холодно.

Три недели назад они спрашивали, какими признаками обозначается переутомление.

Теперь они спрашивали, кто и каким порядком признаёт монарха неспособным.

Я достал тетрадь, открыл четвёртый столбец и записал четвёртой строкой: седьмое января, гофмаршальская часть, о прецедентах временного поручения дел, — через восемь дней после запроса о переутомлении.

Потом посчитал в уме, сколько шагов осталось у них до того, чтобы сложить это в одно.

Выходило немного.

Глава 17

Елку разбирают

Восьмого января в Царском разбирали ёлку.

Стояла она дольше положенного: убрать её полагалось после Крещения, но Аликс попросила подержать ещё, и никто не стал спорить.

Дерево было большое, в полтора моих роста, и стояло оно так долго, что к восьмому числу осыпалось от всякого прикосновения, и на паркет при этом сыпался сухой шелестящий дождь, который тут же и подметали, чтобы через четверть часа подметать снова.

Свечи с него сняли ещё накануне, жечь их на такой сухой хвое не решились бы и в куда менее осторожном доме.