Водяной (СИ) - Паули Константин - Страница 8

— Давай, — кивнул я.

Мужичок удовлетворённо хмыкнул, поднялся и подкатил ко мне велосипед.

— Кати себе прямо, никуда не сворачивай. Небось, почту ни с чем другим не спутаешь? Ты ж не с Ямайки нам прибыл? — он взглядом показал на мои дреды. — Всё, ехай. Скажешь, от Михалыча.

Я взялся за тёплые, резиновые ручки руля. Тяжёлый. Надёжный. Цепь чуть скрипнула, когда я качнул педаль.

— Я покатил. Хорошего дня, Михалыч, — сказал я.

— Давай-давай, чтокальщик, — отмахнулся он и снова уселся на свой бетонный трон.

И я заскрипел навстречу своей судьбе.

Я крутил педали, и старенький «Урал» послушно катил вперёд. Новое тело радовалось движению. Мышцы работали слаженно, лёгкие жадно глотали влажный, пахнущий прелой листвой и дымом из печных труб, воздух.

Приятное ощущение забытой свободы.

Вот только пейзаж свободой и процветанием не дышал. Поселок Колдухин. Даже название какое-то странное, словно придуманное не слишком трезвым председателем сельсовета. Деревня явно умирала. Не стремительно, не в агонии, а медленно, тихо и как-то по-будничному. Покосившиеся заборы, заколоченные окна, проржавевшие остовы «Москвичей» и «Жигулей» в заросших бурьяном дворах. Многие дома брошены, а те, которые были жилыми, смотрели на мир устало, облупившейся краской и подслеповатыми немытыми стеклами.

Несмотря на окружающую красоту (холмы, перелески, темнеющую полоску реки в низине), место производило гнетущее, депрессивное впечатление. Здесь будто остановилось время, присело на завалинку, закурило и решило дальше не идти.

Как и обещал тот мужичок, в дальнем конце прямой как струна улицы показалось приземистое кирпичное здание. Почта.

Пока я катил к почте, тишину разорвали два сухих, коротких выстрела. Где-то в стороне, не соседней улице или даже за полем. Я пожал плечами. Охотники, наверное. Или просто местный колорит. Может, у них так принято среди дня веселиться.

У обочины росла старая, раскидистая липа. Что-то заставило меня остановиться. Я соскочил с велосипеда, прислонил его к стволу и коснулся коры. И тут же отдёрнул руку, словно обжёгшись. Дерево стонало. Не вслух, конечно. Оно кричало от боли на том языке, который понимают только двоедушники, причём те, которые связаны с природой.

Его корни пили слегка отравленную, мёртвую воду и росли из земли, которая была больной и несчастной. Его соки были горькими от тоски. Болело дерево, болела земля под ним, болели люди, которые здесь жили.

Это место болело. А те, кто не хотел болеть — бежали. Я видел это по пустым глазницам окон, из которых давно утекла жизнь.

Я приподнял велосипед и покатил его к почте, до которой осталось недалеко.

На обитой жестью двери почты висел отпечатанный на принтере и вложенный в пожелтевший файл листок: «Требуется почтальон».

Рядом с почтой, почти вплотную, стояло большое, уродливое здание из серого кирпича с грязными, замутнёнными временем окнами. На нём висела выгоревшая до полной нечитаемости табличка, где угадывалось слово «Склад». Огромный амбарный замок на воротах проржавел настолько, что казался единым целым с петлями. Склад этот заперли, наверное, ещё при Ельцине и с тех пор не открывали.

Между Почтой и этим складом стоял, как памятник пыльному прошлому, УАЗ «буханка». Почтовая машина, когда-то синяя, но теперь серая от пыли и выцветшей краски, стояла на спущенных колесах и смотрела на мир выбитыми фарами.

Я прошёл мимо объявления, втолкнув велосипед в тесное помещение почты, пахнущее сургучом, дешёвыми газетами и мышами.

— Здравствуйте. А мне бы бабу Машу. Я ей велосипед привёз… привёл. Попросили меня.

За стойкой, заваленной квитанциями и журналами, сидела пенсионерка. Крепко сбитая, с химической завивкой, не скрывавшей седины, и ярким золотым зубом, сверкнувшим, когда она открыла рот. Она упёрла руки в бока и смерила меня тяжёлым, оценивающим взглядом.

— Какая я тебе баба Маша? — возмутилась она, и голос её прозвучал на удивление мощно. — Я Мария Антоновна, верховный почтальон поселка Колдухин! В меру упитанная и в самом расцвете сил! А ты, вообще, кто такой?

— А я Вадим. Работу ищу, — я решил не усложнять. — Не знаете, на ферме или в полях работа есть?

— Работа, Вадим, не волк, — она поучительно подняла палец, — И даже не ворк, потому как тут не Англия, а что? Правильно, работа — это произведение массы на расстояние. Фермы закрылись лет пять назад. Совхоз накрылся медным тазом все пятнадцать. Кирпичный завод — больше двадцати, ещё в девяностые. Остались только сады, но и они уже не особо цветут, — она вздохнула. — Прямо как я. Короче, Вадим, работа есть только в городе, откуда ты и так приехал, ну и ещё у меня. Могу предложить тебе лучшую вакансию в поселке Колдухин — почтальон. Зарплата маленькая, работа тяжёлая, неблагодарная. Могут наорать, собаки кусают иногда. Зато свежий воздух, общение с народом и красоты природы. Пик колдухинской карьеры.

Я улыбнулся. Кажется, судьба вела меня и довела почти до нужной точки. Почтальон? Водяной, работающий на почте?

Однако я не спешил соглашаться. Даже если меня привела сюда по тонкой тропке судьба, это ещё не значит, что я поступлю так, как она хочет.

— Знаете, баба Ма… То есть, Мария Антоновна. Зарплата у почтальонов больно скромная. А у меня жилья нет. Не потяну аренду, не сведу дебет с кредитом.

— Нет жилья, нет работы, сам из большого города… — она прищурилась, изучая меня. — Сбежал оттуда?

— Нет, почему сразу сбежал?

— А на кой припёрся в наши пенаты? — прищурилась бабка.

— Потому что я сторонник рурализации.

Её брови поползли на лоб:

— Это как? Наркоман, что ли? Или содомит, прости Господи?!

— Почему сразу наркоман?! — искренне удивился я.

— Из-за волос, конечно, — она кивнула на мои дреды, словно это был самый очевидный в мире факт. — Ты не дрейфь, Вадим, я не осуждаю. Бросил, хотя бы?

— Рурализация, — терпеливо пояснил я, — это модное течение среди молодежи. Переселяться в село и жить на природе, вдали от городского шума. Слышать пение птиц!

— Тунеядство, что ли? — безжалостно уточнила она. — Короче, Склифосовский. Тебе работа нужна или ты мне тут свои бредни рассказывать пришёл? У нас в Колдухине только два варианта карьерного роста — бюджетники и алкаши. Третьего не дано.

— Мне с зарплатой почтальона на жильё не хватит, — повторил я свою главную мысль.

— А это я как-то решу с председателем, если ты согласишься, — отмахнулась она.

— Так я не умею быть почтальоном.

— Так я всему научу, — она явно теряла терпение. — Согласен?

— Ну… Если у меня будет служебное жильё, и если Вы научите… У Вас под началом работать?

— Это ты терминологией Екатерины Второй загнул. Тут ты будешь просто работать. Я пенсионер давно, не смотри, что молодо выгляжу. Уйти не могу, потому что смены нет. Другого работника, то есть. Вернее, был один, да утопился, — буднично добавила она. Я невольно напрягся. Для водяного такие новости всегда звучат… иронично. — Не было смены, то есть. А тут тебя судьба послала.

— Да, судьба… — пробормотал я. — Но пока с жильём неопределённость, согласиться не могу.

Мария Антоновна хмыкнула. В её глазах блеснул озорной боевой огонёк. Она решительно обошла стойку и направилась к выходу.

— Щас будет тебе определённость, — заявила она, схватившись за ручку двери. — В обе руки, настолько большая. Пошли, Крошка Ру.

Мария Антоновна обладала хваткой, достойной кузнечных клещей. Её сухая, сильная ладонь вцепилась в моё запястье, и я, не сопротивляясь, позволил увлечь себя из душного мира почтовых отправлений обратно на колдухинскую улицу. Она на ходу провернула в замке огромный ключ, звякнула засовом и, увидев ковыляющую к почтовому крыльцу согбенную старушку, крикнула ей через плечо:

— Я на обходе, перерыв полчаса!

Старушка понимающе кивнула и замерла, прищурилась как снайпер, но ничего не сказала. Вместо этого поковыляла к лавке около почты, чтобы присесть в ожидательной позе.