Водяной (СИ) - Паули Константин - Страница 23

Выглядел он серьёзным и очень злым.

А перед ним стояла участковая Светлана, и вид у неё был не менее серьёзный.

Оба они упирали руки в боки и оживлённо спорили.

— Где ты был в момент перестрелки? — голос Светланы был ровным и стальным.

— Свет! Я тебе уже трижды говорил. Ты глухая? — рявкнул Хан. — Я за запчастями ездил. В Краснодар, на авторазбор по грузовикам. И на развал. Ездил на машине клиента, он свидетель. Не веришь мне — допроси его, я телефон дам. Соседей спроси. На базе меня видели, мы там коробку передач покупали, грузили её полдня, потом везли. Не было меня в Колдухине.

— А баба Маруся твой джип видела, как он вчера вечером по Озёрной катался.

— Баба Маруся периодически Ленина на броневике видит! — взорвался Хан. — Она психа нашего, Кузьку, за немецкого диверсанта принимает! Что она там могла видеть? Машина в гараже стояла, под замком! Что, по-твоему, мои пацаны её угнали и катались? Ты сейчас обвиняешь меня в том, что я плохой отец?!

— Боже упаси… А можно с пацанами поговорить? Может, и правда они. Может, видели чего?

Хан смерил её долгим, лишённым уважения и тепла, прищуренным взглядом, а потом зычно, так, что заложило уши, заорал в сторону дома:

— Данил! Артём! А ну-ка живо сюда, оболтусы!

Из дома вышли два пацана, оба на вид лет десяти, такие же рыжие и конопатые, как их отец.

— Говорите! Вы машину мою брали? Катались вчера? — грозно спросил Хан и нахмурился, сделав ещё более грозный, чем до этого вид, хотя это казалось невозможным.

— Да ты что, батя? — испуганно пискнул тот, что постарше. — Мы ж не умеем! Не брали мы, мы боимся ремня отхватить!

Хан медленно повернулся к Светлане, и в его голубых глазах плясали бесенята. Он резко и пугающе выдохнул.

— Допрос окончен. Ключевое слово тут — «боимся». Малые знают, что я с них три шкуры спущу за непослушание. Не брали они. Не веришь — приходи с ордером и обыском. А вообще, давай-ка закруглять этот бессмысленный разговор. Видишь, у меня клиенты.

И он кивнул в нашу с дядей Толей сторону, которых, кажется, заметил впервые. Судя по его суровости, он бы на нас внимание не обратил, если бы мы не были причиной для того чтобы не общаться с участковой.

— Здравствуйте, Хан, — шагнул я вперёд.

— Вообще-то, меня зовут Марат Марсович, — осадил меня он, не меняя выражения лица. — Ну да, ладно. Ты у нас вроде бы новый почтальон? Тебе чего-то починить надо или письмо какое принёс?

— Починить, — кивнул я. — Знаете УАЗ, который возле почты стоит? «Буханку».

Хан посмотрел на меня, и впервые за всё время на его лице отразилось что-то похожее на веселье. Он громко, от души рассмеялся.

— Знаю, конечно… Парень, да я эту машину ещё смотрел, когда Стёпка жив, здоров и трезв был. Ей уже ничего не поможет. Может, кроме тонны святой воды и опытного экзорциста.

Он перестал ухмыляться и перешёл на деловой тон:

— Давай по фактам?

— Давайте, — покорно согласился я.

— Двигатель там изношен в хлам и закоксовался, плюс блок деформирован, потому что все твои предшественники слишком сильно любили на педаль газа нажимать, а не на тормоз. Коробка там, как ни странно, цела, только масло за пару лет уже в жирный кисель превратилось. Кузов гнилой насквозь. Ходовая разбита по нашим колдухинским дорогам вдребезги. Но всё это не важно, потому что она всё равно не сдвинется с места. Вердикт простой: возьми два автомобильных номера и вставь между ними другой автомобиль. Вот и весь ремонт.

— А если контрактный двигатель? — не сдавался я. — Можно же поставить другой мотор? А от другой техники?

Хан вздохнул, как будто он был школьным учителем, а я был самым непонятливым учеником в его жизни.

— Другой двигатель, почтальон, это только с другой коробкой и другой ходовой. Нет такого, что взял двигатель от «Лэнд Крузера» и поставил на «Ладу Калину». Дело даже не в посадочных гнёздах, а в присоединяемых узлах… Это надо всю машину перебирать и перекраивать. По цене это выйдет как новую машину купить. Причём не «Буханку», а что-нибудь приличное.

— А Вы всё-таки обещайте подумать, — нажал я. — А то, мало ли, может, будут какие-то идеи. При условии, что деньги на ремонт у меня есть.

Участковая, которая всё это время стояла рядом и молча слушала, тут же вскинула на меня свои строгие глаза.

— Вадимка, скажи тёте Свете, а откуда у тебя деньги? — её вопрос прозвучал внезапно, как выстрел. — Ты же детдомовец.

Хотя я и не Вадимка, но очень хотелось повертеть головой в поисках тёти Светы. Впрочем, интонация вполне себе ласковая и вкрадчивая. Пришлось врать. Врать убедительно, к этой лжи я был готов, так что свою версию задвигал, глядя ей прямо в глаза:

— Так мне, как сироте, квартиру от государства дали. Я её продал, деньги на депозит положил. Так что кое-какие сбережения есть.

— Потратил бы лучше на обычную пацанскую «десятку», — буркнул Хан. — И не морочил дяде Марату голову.

— «Десятку», которую я на местных колдобинах за месяц по кусочкам оставлю? — усмехнулся я. — Нет, спасибо. К тому же, мне машина для работы нужна. Чтобы и по грязи проехать, и груз какой перевезти. Не везде на велосипеде доберёшься.

Хан посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ладно, обещаю над твоими «словами не мальчика, но мужа», подумать, — наконец сказал он. — А теперь прошу всех посетителей — на выход. Я намерен своего милого пёсика по прозвищу Цербер выгулять.

И судя по тону, которым это было сказано, оставаться здесь и проверять, насколько этот Цербер милый, не хотелось никому из нас.

Мастерская Хана осталась позади, как и его пессимистичные прогнозы.

Но мне почему-то запомнились не его слова и суровые взгляды, а дети, серьёзные и сдержанные, но в то же время такие живые и яркие.

Я трясся на трёхколесном мото-мутанте под управлением дяди Толи.

Допрос в опорнике, драка, знакомство с кикиморой Тамарой, суровый взгляд рыжего механика, его странные, не по-детски серьёзные сыновья — всё это были новые фрагменты мозаики, которые пока никак не хотели складываться в единую картину.

Я чувствовал себя водолазом, опустившимся на дно мутного озера. Я видел какие-то очертания, какие-то тени, но не мог понять, что это — затонувший корабль или просто скопление мусора?

— В сельмаг заскочим, — сказал я, перекрикивая рёв толиного двигателя. — Проставиться тебе должен за экскурсию и по-соседски. Нет возражений?

Он понимающе хмыкнул и, лихо заложив вираж, свернул к приземистому зданию с облупившейся вывеской «Продукты».

Сельмаг был машиной времени. Стоило переступить его порог, как ты оказывался где-то в середине девяностых. Пахло всем сразу: дешёвой карамелью, пылью, хозяйственным мылом, и копчёной рыбой. На полках соседствовали макароны в серых пачках, консервы с выцветшими этикетками, алюминиевые тазики, резиновые сапоги и единственная кукла с пустыми, вытаращенными глазами.

За прилавком сидела продавщица, необъятная, как дирижабль, и вязала, не поднимая глаз от спиц. Как и в первое моё посещение, я отметил некоторое сходство её образа с кинематографической мисс Марпл. Она была воплощением добродушия с нотками хитрецы, спокойствия и была не только человеком, но и частью этого интерьера, таким же вечным и неизменным экспонатом.

Дядя Толя сразу прилип к витрине с алкоголем. Его взгляд ласкал бутылки с водкой, как будто это были произведения искусства. Я же прошёл дальше. На самой верхней, самой пыльной полке стояло то, что мне надо. Бутылка кизлярского коньяка «Дагестан» двенадцатилетней выдержки. Судя по толщине слоя пыли, она стояла здесь с самого своего завоза, ожидая своего ценителя или полного дурака, готового переплатить за сомнительное удовольствие. Я был вторым, но с определённой целью.

— Вот этот коньяк, — сказал я, ткнув пальцем.

Продавщица с трудом оторвалась от вязания, с доброжелательным удивлением посмотрела на меня, на бутылку, снова на меня. Цена коньяка составляла 2 999 рублей и наверняка была безбожно завышена магазином-монополистом. Учитывая, что зарплату мне обещала баба Маша в районе тридцати тысяч, я мог бы себе позволить от такого коньяка только фотографию и то на Новый год. Во взгляде молчаливой мисс Марпл отчётливо читалось сомнение в моём психическом здоровье. Она принесла шаткую стремянку, с кряхтением взобралась на неё и сняла мой артефакт.