Водяной (СИ) - Паули Константин - Страница 21

— …Потому что ты — Кикимора, — закончил я за неё.

Она на мгновение замерла.

А я отступил ещё на пару шагов, заходя в воду по щиколотку. Дочери Тамары, перестав петь, подобрались ближе, и их лица тоже начали меняться. Кожа стала серовато-зелёной, глаза увеличились и стали совершенно чёрными, без белков и зрачков. Они облизывали свои острые зубы, переставая быть похожими на человеческих девушек и становясь теми, кем были на самом деле — молодыми, голодными монстрами.

Я отступил ещё на шаг. Вода вокруг моих ног была холодной. Я поднял руки, словно сдаваясь.

И в этот момент вода ожила.

Она поднялась вокруг Тамары и её дочерей четырьмя столбами, которые тут же изогнулись, превращаясь в тугие жгуты. Водяные тиски сомкнулись вокруг них, пригвоздив к месту, сжимая с непреодолимой силой. Вода, обычно податливая и текучая, напряглась в жутком давлении, как на морской глубине и сделалась мутной, прочной и совершенно недружелюбной.

— Как?! — взвизгнула Тамара, теряя остатки человеческого облика. — Кто ты такой?!

— Это первый вопрос, который надо было задавать, — спокойно ответил я, сделав пару движений и оказываясь на поверхности воды, становясь на ней ногами как на бетонном полу. — Кто я такой?

Она извивалась в водяных путах, её дочери шипели и щелкали зубами, но вода держала их крепко.

— Кикиморы… Казалось бы, вы — существа, порождённые водой. Водная стихия, речные и болотные духи. Вода не может вас убить, по общему правилу, за одним-единственным исключением… Если я…

— Если ты — Водяной! — прошипела Тамара-Кикимора, и в её чёрных глазах вспыхнул первобытный ужас.

— Да. Я Водяной, ты кикимора. И как ни крути, ты существо на два порядка слабее меня. Ты знаешь, даже если я первый водяной в твоей жизни, что моему приказу вода убьёт кого угодно. Парадокс, не правда ли? Вода дарует жизнь, и она же её отнимает. А здешняя вода… она ещё и болеет. Скажи-ка мне, подруга, почему она болеет?

— Я не знаю! — извивалась Тамара. — Мне плевать! Отпусти нас, урод!

— С чего это вдруг? — я стоял совершенно расслабленно. — Ты плохо себя вела, кикимора. Ты убила как минимум троих своих мужей.

— Неправда! — закричала она, но её крик утонул в тумане, который теперь был моим туманом, удерживающим любой звук. — Моего первого мужа, Сашку, я любила! Но он упился до смерти, да ещё и проделал это, находясь у любовницы своей, стервец! А я не знала… Дура!

— И ты решила на других мужиках отыграться? — мрачно спросил я. — Рожала дочерей, мужиков «выпивала». Класс. Мать года.

— Да кто ты такой, чтобы осуждать меня?!

— Я — Водяной, — просто ответил я.

— Какое тебе дело до людишек, дух воды?!

— Мне есть до них дело. Я не питаюсь ими, в отличие от тебя. Я живу среди них. И я не гажу там, где живу.

Я замолчал.

— Так ты убьёшь меня? Пожалей хотя бы дочерей! Они же ещё дети!

— Которые были готовы меня прикончить… Ладно, отвечая на прямо поставленный вопрос, пока что — не убью. Я здесь всего пару дней. Я воплощение стихии воды, верно? А вода — это основательность и неспешность. Так что я всё взвешу и решу, как поступить. Стихия воздуха удавила бы вас сразу. Поэтому… Ты, не молчи, говори.

— Что тебе сказать? — прошипела она.

— Для начала, признаёшь ли ты, кикимора Тамара, моё старшинство, или будем силой меряться?

Предложение померяться силами было сродни предложения БелАЗа померяться грузоподъемностью с ГАЗелькой. Тот факт, что они буквально задыхались под напором водяных щупалец, говорил сам за себя.

— Мне больше двухсот лет! — отчаянно прокричала Тамара.

— А мне больше тысячи. Есть ещё что сказать?

Она замолчала, потом покорно склонила голову:

— Признаю, Водяной… От имени себя и своих дочерей отныне и впредь признаю твою власть, силу и старшинство. Мы в твоей власти, чужак.

— Хорошо. Скажи-ка, а есть ещё двоедушники в поселке?

— Есть… Кузька. Но он того… полоумный. Дурачок местный.

— Ээээ. Как это? Дурачок и двоедушник?

— Ну да, — сжав зубы, выдала Тамара. — Дурачок. Не знаю, как так вышло.

— Кто он? Какой двоедушник?

— Вроде домовой. Старый совсем, давно тут живёт.

— А почему он с ума сошёл?

— Я не знаю. Это ещё до меня было. Я сюда двадцать лет назад приехала. Колдун-камень искала. Думала обрести могущество, стать хозяйкой этих мест. Но так и не нашла. Наверное, сказки всё это.

— А что про перестрелку вчерашнюю что знаешь? Видела что-то?

— Не видела я перестрелку. В школе была, у моих девок проблемы опять. Одни они у меня, сиротинушки, без отца растут. Помог бы кто…

— Ладно. Иди. Ты иди и они пусть уходят. И на глаза мне не попадайся, я не решил, как с тобой поступить.

— Не переживай, Водяной, не попадусь, больно надо, — проворчала она. — А скоро в моей жизни вообще всё изменится, и мы с девками уедем отсюда, с ветерком!

Я мысленно щёлкнул пальцами. Водяные путы распались, шумно опав в озеро. Тамара и её дочери, не веря своему счастью, бросились бежать прочь, шлепая по воде, и через секунду растворились в тумане.

— Эй! — крикнул я им вслед. — Вы хотя бы налоговое уведомление заберите!

Но они уже не слышали.

Я постоял ещё немного на поверхности озера, глядя в туман. Всё изменится? Что она имела в виду? Вопросов становилось всё больше.

Я вернулся на берег. Спустя какое-то время туман, такой же плотный и неестественный, как и при его появлении, начал рассеиваться, таять, ветер растаскивал его по округе. Вечер снова стал обычным осенним вечером.

Почти.

Туман рассеялся, оставив после себя мокрую траву и ощущение промозглой чистоты.

Но в моей голове туман, наоборот, сгущался. С каждой новой информацией, с каждой встречей, клубок тайн этого места становился всё плотнее. Кикимора. Домовой. Сектанты. Колдун-камень. Пропавшие люди. Слишком много для одного умирающего посёлка.

Чтобы не сойти с ума от мыслей, я решил заняться физическим трудом. Новое тело моё, именуемое Вадимом Купаловым было молодым и сильным, оно требовало движения, а моя древняя сущность нуждалась в чём-то простом и понятном, чтобы заземлиться, чтобы не раствориться в этом вязком болоте загадок.

Перед домом был огородик, заросший вьюном и низкорослой травой. Заборчик — штакетник был по границе этого переднего огородика.

Около самого дома небольшое пространство условного двора, всё ещё захламлённое, потом шёл основной огород, на котором сорняк вымахал двухметровым, как долбанные джунгли.

Двор и огород были живым памятником запустению.

Я заглянул в покосившийся сарай, пахнущий прелым сеном и мышиным помётом. В углу, среди ржавого хлама, отыскал кое-что подходящее.

Старая конная борона. Зубья её затупились и покрылись ржавчиной, но конструкция неубиваемая по прочности и готовая в работу хоть сейчас.

Коня, разумеется, не было. Да он и не нужен.

Я нашёл в сарае несколько мотков толстых тканных ремней, продел их в оглобли, сделал импровизированную упряжь и накинул её себе на плечи. Холодное дерево приятно давило на кожу сквозь куртку.

Я упёрся ногами в землю, напряг мышцы и потянул. Борона с шуршанием и скрежетом сдвинулась с места.

Выражение «на тебе пахать можно» заиграло новыми красками.

Я двинулся. Как вол, как бурлак, как безымянный конь, я тащил за собой эту ржавую железяку. Её зубья вгрызались в слежавшуюся, заросшую бурьяном землю, выворачивая на свет бледные корни сорняков и жирных дождевых червей. Это была тяжёлая, тупая, монотонная работа. И она была прекрасна. Я чувствовал, как напрягается каждый мускул, как пот стекает по спине. Я был не духом воды, не древним существом. Я был просто хозяином, который пашет свой огород. И в этой простоте было спасение. Каждый шаг, каждый вырванный с корнем сорняк был маленькой победой над хаосом и запустением.

Вспахав весь передний огород, я отцепил борону, взялся за мотыгу, слегка наточил её точилкой для косы и прошёлся, вырубая особо упорные сорняки, которые не смогла вывернуть борона.