Император Пограничья 30 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 57

Осенью он заплатил восемнадцать тысяч через двух посредников, и человек, взявший эти деньги, ни разу не видел его лица. Заказ был чёткий: покорёжить фонтанную арматуру и остановить добычу на пару месяцев. Условие князь поставил сам и повторил первому посреднику дважды: без лишней крови и без огня.

План казался надёжным. Если промысел остановится, слобода лишится дохода, и воевода поедет просить денег и людей. Обратится не к тому, кто ближе, а к тому, кто способен помочь: Саратов, с его крючкотвором Гагариным, даст ему юриста и посоветует потерпеть, Царицын даст роту солдат и столько денег, сколько нужно. Тогда Ртищев сам приведёт слободу под власть Царицына, без всякой Палаты.

Вместо этого всё пошло через одно место и, горящую с октября скважину не мог потушить никто во всём Содружестве. Точнее, могли бы, если бы Ртищев нашёл у себя достаточно денег, чтобы нанять первоклассных специалистов.

Погибших Демьян Саввич не жалел: убивать их не велел, но и своими людьми не считал. Жалел он о другом. Из-за его заказа случилась беда, которая и приведёт Платонова в Котово: больше справиться с ней некому. И слобода будет благодарить за спасение Платонова, и, что хуже, ненавистного мерзавца Гагарина, а не его.

Главной проблемой был даже не пожар, а его последствия.

В июне Вадбольский посреди дня вызвал его к магофону и сказал без имён, что общий друг из Казани оставил свой пост не по своей воле. Астраханский князь уложился в полтора десятка слов и больше ничего не сказал. Хованский в тот же день поставил дружину лагерем под городскими стенами и с той ночи спал под усиленной охраной, а лагерь так и не свернули.

Врать себе было поздно. Мамлеев продавал Астрахани сведения о чужих баржах. Тем же самым и по той же цене платил Астрахани он сам, и в списке, который где-то лежит, их имена идут рядом. Мамлеева не стало. Никто ничего не доказал, никто ничего не потребовал, ни одна Палата не приняла ни одного прошения.

Пока Платонов был за тысячу километров, в длинном списке можно было затеряться на годы. Теперь он стоял за спиной у соседа, чьи пристани лежат в двух днях хода вверх по реке, и список сократился до одной строки. Получив такую поддержку, даже такой трус как Гагарин окажется способен на решительный шаг. Он придёт за Царицыном: сначала котовский промысел, потом пристани, потом кто-нибудь напомнит про арчединскую нефть. До этого оставался год, может быть, два.

К полудню князь вызвал генерала Тучкова и боярина Дурасова.

Выслушав князя, боярин заговорил первым, как всегда, когда речь заходила о деньгах.

— Начнём мы, и все соседи получат повод напасть на нас. Они подпишутся под чем угодно, лишь бы раздробить Царицын, и никакой Переславль не поможет.

— Котово ничьё, — возразил Хованский. — Слобода без государя, и по бумагам моё притязание не хуже саратовского. Я иду не на чужую, а на спорную землю, что подтвердит любой юрист. Гагарин ответит тем же. На жирновском промысле я первым перейду границу, но объясняться за это будет тот, кто выиграл.

— А Платонов?

— А Платонов ничего не сделает. — Князь положил ладонь на подлокотник. — Бастионам с нами воевать запрещено. Он может прийти только по приглашению государя, с которым заключил союз. Союза пока нет. Был бы союз, Платонов на той конференции объявил бы о нём прямо и с удовольствием, а он от ответа ушёл. Значит, бумаги ещё не подписаны. Значит, надо бить на опережение.

Он помолчал.

— Бумага появится в тот день, когда Гагарин испугается. Вот ровно столько у нас и времени.

Тучков развернул карту и повёл по ней пальцем.

— Дорога одна — через Балыклейскую станицу. До Котова идти недолго, а на слободу хватит одной роты: дружина их слабовата, стены низковаты. Оттуда до Жирновского промысла ещё день-два. Тронем его, Гагарин выйдет в поле, иначе его свои же вынесут из кресла вперёд ногами. При том саратовцы не воевали в поле одиннадцать лет.

— Что планируете брать? — потирая ладони, задал вопрос князь Хованский.

— Пять тысяч солдат, шестнадцать орудий, четыре миномёта, одиннадцать боевых магов, включая всех трёх Магистров. Нужен быстрый рывок и быстрый удар.

— Верно, — кивнул Дурасво. — Если тянуть до сентября, казна не выдержит.

— Тогда выступаем завтра, — сказал Хованский.

— Собрать всех в столь сжатые сроки будет непросто, — осторожно заметил генерал.

— А вы постарайтесь, — холодно отрезал князь.

Вечером он спустился в сокровищницу, где держал всё, что успел отнять, выторговать или выиграть. Он часто водил туда гостей, но редко спускался один.

В третьем ряду, между корабельным фонарём с астраханской баржи и саблей ахтубинского атамана, стояла пустая подставка из красного дерева. Её заказали шесть лет назад под грамоту на Котово, и она так и стояла пустой.

Сложив газету вчетверо, князь убрал её в нагрудный карман. Ему хотелось, чтобы она была при нём, когда он войдёт в слободу.

Второго августа, во втором часу дня, Александру Поликарповичу с запозданием доложили, что царицынское войско вошло в Котово. С запозданием потому, что разведка должна быть поймать выступление войска из города, но разленившийся Тайный приказ показал свою полную несостоятельность.

Помощник Дунаев положил перед ним две бумаги: донесение с заставы и запись разговора с воеводой Ртищевым по магофону. Слободу заняли утром, подавив сопротивление, а главные силы прошли её, не задерживаясь, и повернули вверх к Жирновскому месторождению.

Запись была короткой и путаной. Воевода сообщал, что царицынские войска вошла в Котово в шестом часу, что городскую печать у него не отобрали, что жителей не тронули и что от него требуют подписать акт о переходе под власть Царицына. Дальше он трижды спрашивал разными словами, как ему быть. Представив себе этого человека с его вечными прошениями, Гагарин решил, что к вечеру Ртищев подпишет: спорить ему нечем, а искать защиты не у кого.

Обе бумаги князь отодвинул к краю стола.

Потом посчитал.

По спискам саратовская армия на текущий момент насчитывала три тысячи двести человек. Годных для поля было две с половиной тысячи: остальные сидели по заставам, при казне и на пристанях, и снять их означало открыть город. Орудий было восемь. Купили их четыре года назад и показали при большом стечении народа, с молебном и репортёром, а потом раз в год выкатывали на площадь и палили холостыми в честь дня города. Ни из одного по живым людям не стреляли. Артиллеристы совершенно искренне считали эти салюты боевым опытом: другого у них не было. Условно боевых магов, то есть тех, кто хотя бы раз участвовал в полноценной дуэли, было пять, причём двое преподавали в местной Академии. Остальные могли разве что подпалить брёвна в камине да охладить шампанское в бокале. Последний раз саратовская армия стреляла в людей, когда разгоняла особо крупную драку стенка на стенку на ярмарке; смерть человека от пули в живот ещё полгода фигурировала в отчётах.

Считать дальше смысла не было.

Из нижнего ящика князь достал газету, вышедшую восемь дней назад.

Заметку он прочёл в день выхода и сразу продиктовал опровержение. Дунаев переписал его набело, но над двумя абзацами они просидели до вечера.

Опровержение он так и не отправил. Его публикация означала бы, что Великий князь Угрюмский соглгал в своём зале, и вдобавок к первому врагу Саратов нажил бы второго. При том Платонов мог бы указать, что никакой неправды не прозвучало, ведь он не утверждал, что союз заключён, а совместное восстановление Котово — дело решённое, и тогда глупцом уже выглядел бы сам Гагарин.

На прямой вопрос о соглашении Платонов ответил уклончиво, и его слова, сами по себе ничего не значившие, истолковали единственным очевидным образом. Умный мальчишка, грамотно всё формулировал…

Князь тогда вспомнил про Самару, которой теперь правил поставленный туда из Угрюма ландграф, и убрал написанное опровержение в стол.

Восемь дней он ничего не отвечал, и его молчание всё это время воспринимали как согласие. Десять дней назад он выпросил три недели на раздумья.