Император Пограничья 30 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 32

Первым он потерял перстень.

Родовой золотой перстень с гербом семьи сидел у Тарбеева на пальце с восемнадцати лет и за четверть века стал частью его самого. Боярин давно перестал замечать его на руке. Теперь перстень сорвало с пальца вместе с кожей и шматком мяса, и это буквально разрушило его концентрацию, заставив готовящееся заклинание сорваться. Следом с предплечий сорвало наручи, с пояса — накладки. У мага слева клинок вырвало из ножен и потянуло по воздуху. На лету сталь растеклась серой полосой.

Боярин рефлекторно обернулся к воде. Две лодки у свай разошлись по швам и ушли под настил, оставив на поверхности обломки и вёсла. Последняя ещё держалась, но путь к ней был отрезан.

Тогда он перевёл взгляд на берег.

Тот ходил волной. Весь берег до обрыва шевелился разом, одним куском, без рывков и трещин, будто под ним ворочался великан, которому тесно. Ни рывков, ни спешки. Тарбеев быстро прикинул расход сил. Ответ был прост: на такое не хватило бы резерва ни у одного Мастера, да что там, не хватило бы и его собственного, Магистерского.

Двое соратников, добравшихся до судна, там же и остались. Первого рассекло пополам вылетевшей из ниоткуда железной полосой, второго пригвоздило к палубе упавшим с небес металлически копьём пробившим торс у самой шеи и вышедшим из бедра, так что маг замер на полушаге, как бабочка, приколотая булавкой к доске энтомолога-любителя. На этом человек, с которым боярин третьего дня пил чай в приёмной, перестал занимать место в его отряде. Обоих убили походя, между делом, не отвлекаясь, и Тарбеев впервые за ночь подумал не о том, как выиграть, а о том, что унести отсюда ноги, кажется, не получится.

В нескольких шагах от боярина работал пиромант. Тот успел повернуться к новому противнику и даже начал плести ответное заклятие. Земля проломила доски у него под ногами и, встав с двух сторон каменными плитами, сошлась. Крика Тарбеев не услышал. До него дошёл только звук, короткий и мокрый, и на этом человека, с которым боярин двенадцать лет ходил в один и тот же политический салон ради коньяка, преферанса и свежих сплетен, не стало.

Плиты постояли сомкнутыми и разошлись обратно в глину без следа, оставив на досках тёмное пятно неправильной формы и какой-то фарш. Тарбеева замутило. Сколько раз он видел смерть на дуэлях, где противнику отводили место, время и секундантов, и ни разу не видел, чтобы человека убирали как сор.

В этот момент геомант Бекетов попробовал нырнуть в землю, но та его не приняла. Он ткнулся в неё снова, потом ещё раз. Земля лежала под ним чужая, глухая и мёртвая. По крайней мере, для него. И тогда он с огромным усилием поднял вокруг себя стену из камня по грудь, сплошным кольцом, без единого шва — работа, которой род учит наследников с малолетства и в которой ему в Астрахани нет равных. Вот только, если геомант планировал защититься, он жестоко ошибался.

Стена рванула дальше, чем ей было велено. Камень поднялся выше плеч, свёл края над головой Магистра и сомкнулся куполом, аккуратно выведя небольшое отверстие для вентиляции в самой середине, так что снизу это выглядело законченной, любовно доделанной вещью. Внутри осталось ровно столько места, чтобы стоять, будучи стиснутым со всех сторон, как в шкафу. Чужая рука взяла знаковую работу Бекетовых и довела её до конца лучше, чем вышло бы у хозяина.

Изнутри ударили в камень, потом ещё раз, и следом глухо закричали, а слов было не разобрать. Убить геоманта никто не потрудился. Его отставили в сторону, как стул со сломанной ножкой, чтобы не мешал.

Только теперь боярин увидел того, кто всё это делал.

Человек стоял на судне, ничем не занятый, левую руку держал в кармане куртки, а правой вёл небрежно сверху вниз, будто разглаживал перед собой скатерть, и по этому движению вставал берег, смыкался камень и оседали лодки. Напряжения в нём не было вовсе: ни размаха, ни резкости, плечи опущены, дыхание ровное. За тридцать лет Тарбеев насмотрелся на магов, которые выкладываются до конца, и выглядели они совсем иначе. Этот не тратил и половины той силы, что имел, и от этого боярину стало по-настоящему страшно.

Хуже всего было то, что этот человек разговаривал. Правда, не с ними.

— Дементий, вон того, в куполе, потом достанешь, — сказал он куда-то себе за спину. — Целым достанешь, пригодится. И этого, который сейчас опомнится, тоже возьмём, он у них старший.

С палубы деловито ответили, будто речь шла о какой-то банальности вроде выгрузки мешка с мукой.

Тарбеев услышал про себя всё это. Ни угрозы в тех словах не прослеживалось, ни насмешки. Им распорядились между двумя другими приказами, причём наперёд зная, что он сделает, и чем это кончится.

Кайсаров один ещё и держался. Он отобрал у чужого гидроманта его же воду, загнал того под настил и атаковал без спешки, и Тарбеев, давно бросивший считать, успел подумать, что хоть один из семерых делает то, зачем их сюда позвали.

Затем воздух вокруг Кайсарова поплыл, обращаясь ворохом металлических частиц, и в лицо боярину брызнула кровь. Когда же он с руганью протёр глаза, на месте товарища не осталось ни кусочка плоти крупнее ногтевой пластины.

А безымянный человек шёл к нему по перекошенному настилу, всё так же не торопясь.

Ни мундира, ни знаков, ни герба — обычная одежда грузчика или матроса. Тарбеев заставил себя поверить, что это всего лишь человек, а не ожившая смерть, и ударил изо всех сил.

Воздушный вал он пустил во всю ширину настила, вложив в удар больше сил, чем в любой другой за последние десять лет. Перед человеком из земли ребром вскинулась гранитная плита. Вал разбился о неё, даже не потревожив камень.

— Телеграфируете, — со скучающим видом обронил противник.

Тарбеев ударил сверху изгибающимся жгутом воздуха толщиной с бревно. Новая плита приняла и этот удар.

— Уже лучше, но вам не хватает опыта.

Это у него не хватает опыта⁈

Боярин выпал в осадок от такой наглости, потому что прекрасно помнил поединки, где буквально рисковал собственной шкурой, а сейчас их все непредумышленно назвали чепухой.

Тогда он усилием воли, от которого носом пошла кровь, создал вакуум вокруг противника. Тот за миг воплотил в руке острую полосу стали, и рассёк ей нечто невидимое, что Тарбеев ощутил как лопнувшую пуповину, потому что в следующую секунду его заклинание рассеялось.

— Ещё что-нибудь есть? — говорил он без насмешки, ровным голосом, каким в оружейной зале правят стойку второгодку, и это было хуже площадной брани.

Оставалось последнее, чему в залах не учат.

Тарбеев собрал воздух в невидимый клин и метнул его мимо врага, туда, где у глиняного свода возился с сундучком какой-то доходяга. Бить по случайному человеку было мерзко, зато против такого мага годилось только это: заставить его спасать чужую жизнь и, выгадав полсекунды, сбежать. Воздушный снаряд ушёл на три шага и испарился, разбившись об очередную перегородку, а противник даже не отвёл взгляда.

— Вот это зря, — голос у него в первый раз переменился.

Ни на один из четырёх ударов боярину не ответили. Их просто отменили или проигнорировали, и это буквально сломало всё представление Тарбеева о собственной силе и выучке. Боярину случалось проигрывать, к этому он был готов. К тому, что его работу разбирают, как ученическую тетрадь, нет.

Вот тогда Тарбеев понял, кто идёт ему навстречу.

Держать двести шагов берега и разом вырвать всё железо между баржей и сушей, одновременно гася удары Магистра без видимого напряжения, мог маг только одного ранга. Архимагистров в Содружестве можно было пересчитать по пальцам двух рук; каждого знали поимённо, а на стороне Угрюма имелся только один. Имя пришло само. От него перехватило дыхание.

Тарбеев попытался прогнать эту мысль. Князь же им чётко сказал, что чужой правитель не мог присутствовать на корабле. Тарбеев повторял эти слова про себя, как заговорённый, пока человек в куртке проходил оставшиеся шесть шагов.

Во рту появился медный привкус; рубаха прилипла к мокрой спине. Правая рука впервые с детства задрожала так сильно, что её пришлось прижать к бедру.