Темные истоки карнавала. Суд над Смертью, обряды плодородия и медвежьи пляски - Риденур Эл - Страница 43

В отличие от двух других фестивалей Валеспира, фольклорный спектакль здесь прерывается карнавальными погонями с перемещением с площади на площадь. Жена Менайра Розетта старается завлечь медведя и привести его на место расправы, но попадается сама: зверь ее ловит и дает волю чувствам.

На фестивале в Арль-сюр-Теке присутствуют странные персонажи, больше подходящие для Mummenschanz[88], чем для фольклорной пьесы: бочонки. Собственно, они бочонки и есть, только живые. По сюжету время от времени они предлагают Розетте в них укрыться. Костюм бочонка состоит из гибких обручей, обтянутых белой материей, а лица исполнителей замазаны белилами. Есть еще черепахи в костюмах-панцирях из натянутой на каркас ткани, рептилии тоже помогают Розетте.

Все представление держится на Менайре: он ведет основные диалоги, хвастается охотничьими талантами и предупреждает женщин о медвежьем «чреслобесии». В одной интерлюдии Менайр учит медведя танцевать.

Западнее Валеспира (но все еще в пределах Восточных Пиренеев) есть еще одно место проведения медвежьих фестивалей: карликовое княжество Андорра. Празднества здесь еще более театрализованные, чем в Арль-сюр-Теке: ежегодная постановка не включает в себя ни суматошных погонь, ни взаимодействия ряженых с публикой.

В прошлом такие фестивали были очень распространены, но сейчас проводятся только в двух пароккиях (приходах) — Энкам и Ордино. Часть представлений проходит, как и в Валеспире, на Сретение, другие могут разыгрываться на Рождество или в Новый год. Как и в фольклорной пьесе в Арль-сюр-Теке, в сюжет включены преследование девушки медведем, его убийство и воскрешение, а также танец с его участием.

Разыгрываемые в Андорре пьески, судя по всему, представляют собой адаптацию популярной в этих местах театральной постановки в XIX в. «Танец Розауры с медведем» (на французском каталанском — Le Bal de la Rosaura de l’Os). Скорее всего, именно из нее в Арль-сюр-Теке позаимствовали имя Розетта. В андоррской пьесе медведь похищает знатную даму, и она рожает сына — помесь человека со зверем.

Просматриваются параллели и с романом «Монтальба» (1891): дьявол в медвежьем облике похищает девушку и лишает ее невинности. Автор произведения Карлес Бош де ла Тринксерия (1831–1897), уроженец Пра-де-Молло, мог позаимствовать детали из популярной тогда местной сказки с календарной отсылкой: на Сретение дровосеки освободили девушку из медвежьей берлоги.

Если углубиться в прошлое еще больше, то «прототип» (помесь медведя с человеком) обнаружится во французском фольклоре — это Жан Медведь. Могучий дикарь является героем бесчисленного множества народных сказок не только по всей Франции, но и в соседней испанской Каталонии. Для нашего контекста важно отметить железный посох Жана Медведя: на фестивале в Пра-де-Молло он превратился в деревянный и используется для вызова зрителей на поединок.

Сказки про Жана Медведя, видимо, представляют собой адаптации анонимного средневекового романа «Валентин и Орсон»[89] из каролингского цикла. Братьев-близнецов младенцами бросили в лесу. Валентина нашли добрые люди, и он воспитывался при дворе короля Пепина. Орсон попал к медведице, и она вырастила его в своем логове. Став взрослым, Валентин нашел и приручил Орсона, и он сделался его доверенным слугой. Братья узнали о своем кровном родстве и о предательстве, из-за которого матери пришлось их бросить, и отправились исправлять несправедливость. В тексте не говорится, что женщина забеременела от медведя, но Орсон воспринимается как значимый символ своеобразного родства человека с медведем.

Связь каролингского романа с народными сказками о Жане Медведе, пьесами XIX в. и адаптированными современными карнавальными играми демонстрирует проникновение высокой культуры в низовые (простонародные) формы. Склонные к романтике авторы напоминают о персонажах в шкурах животных со звериными повадками и о находках 1920-х гг.: в пещерах, где обитали неандертальцы, тогда обнаружили кости вымерших медведей.

С учетом последнего обстоятельства игры в Валеспире представляются отголоском примитивных первобытных верований времен палеолита — гипотетического «культа пещерного медведя». Версию опровергли еще в 1970-е гг., но она продолжает кочевать по интернету, и ее вытаскивают, когда хочется объяснить обычай наряжаться медведем.

Как мы убедились, принять эти аргументы мешает колоссальный хронологический разрыв и зияющие пробелы в исторических записях. У медвежьих обычаев Валеспира не было объяснений вплоть до конца XIX в. Есть основания полагать, что это местный вариант обычая водить на шествиях потешного медведя (вспомним соломенных медведей), широко представленный в традициях Рождества, карнавалов и других публичных празднеств. Большая часть этих обычаев зародилась не раньше XIX в., но известны редкие примеры из более ранних времен, в том числе и в Каталонии.

В обширном сборнике о церемониальных обычаях «Книга церемоний Барселоны» (каталан. El Llibre de les Solemnitats de Barcelona) упоминаются торжества на праздник Тела и Крови Христовых (Corpus Christi) в 1424 г.: один наряженный «в черные овечьи шкуры превосходно разыгрывал медведя». Но вот незадача: Corpus Christi отмечается летом — на 60-й день после Пасхи (на 10-й день после Троицы), так что тут нет календарного соответствия. Но даже если бы оно было, единственного регионального упоминания для построения теории маловато.

Нам известно, что в стародавние времена медведи гонялись исключительно за особами женского пола и вопиюще непристойным образом их хватали. Пятна сажи, оставленные лапами, можно рассматривать как символическое осквернение, и это перекликается с образом похотливого животного в скандальных пьесах, рассказах и народных сказках. Парни, одетые на празднествах медведями, под влиянием подобных сочинений пускались во все тяжкие. А для оправдания непристойные выходки объявили «счастливыми знаками».

Медвежьи фестивали считались плебейским развлечением и гнездом распущенности, и постепенно они стали приходить в упадок. Но в 1980-х гг. на такого рода празднества стали отряжать съемочные группы: информация и интерес стали расходиться, как круги по воде. Местные власти поспешили придать своим общинам приличный вид: оградить зрителей от безобразий (в том числе и от посягательств на женскую честь) и обеспечить детям приятные впечатления.

Северо-западнее, по Пиренеям, карнавальных медведей обнаружится еще больше. Они не являются центральными персонажами, но карнавальные программы, где они появляются, заслуживают упоминания из-за уникальных деревенских обычаев.

В муниципалитете Бьельса (прямо у границы с Францией на испанской стороне) исполнитель роли медведя слегка наклоняется вперед и опирается руками на две небольшие подпорки вроде костыльков, ведь настоящие Топтыгины обычно ходят на четырех лапах. Характерную округлость холке придают набитым соломой рогожным мешком, а косматость обеспечивает овчина.

Лицо медведя вычернено и контрастирует с пастью, зубы вырезаны из сырого картофеля и напоминают съемные протезы. Сырая картошка во рту и так неприятна, а медведя вдобавок еще и берут на цепь: попробуй он броситься на кого-то из зрителей — тут же получит от поводыря дубинкой (разумеется, по соломенной холке).

Еще один звериный (или полузвериный) персонаж на празднике в Бьельсе — транга (tranga). У него козьи рога с подобием мантии из шкур, длинная черная юбка, гротескно-огромные «вставные зубы» из сырой картофелины, черный грим на лице и звякающие у пояса колокольцы. В руке — tranga (от каталонского tronc и испанского trunk), подобие великанского посоха: ствол пихты без коры длиной 2,5 м.