Император Пограничья 29 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 56

— Вы это мне говорите или ему? — я мотнул головой в сторону человека у стены.

— И вам, и ему, — хан не обернулся и голоса не переменил. — Вам, чтобы вы поняли и не тратили время впустую. Ему, чтобы к весне это знали в портах по всему Каспийскому морю.

Рустам поднял глаза, встретился со мной взглядом и снова опустил. Половина сказанного за этим столом предназначалась не мне, и хозяин не потрудился этого скрыть.

Логично, чёрт побери. Продай он один раз мне, и потеряет больше, чем стоит вся моя сделка.

— Хорошо, — я развернул ладони. — Тогда давайте искать компромисс вместе. Я называю ходы, вы оцениваете. Согласны?

— Называйте, — хан сложил руки на животе.

Надежды в этом переборе было немного, и затевал я его не ради реальной надежды найти рабочий вариант. Мне требовалось другое: посмотреть, где он придумает сам, где ответит заготовкой или слишком быстро, потому что так отвечают о том, что уже заранее обдумали.

— Продайте мне не готовое топливо, а сырую нефть и оборудование для перегонки. В дилерский договор она не входит, вы сами сказали, что там стоит готовое.

— Сырьё расписано контрактами на два года вперёд, — он не задумался ни на миг. — Свободной нет ни одной тонны. Я вам не отказываю, великий князь, мне попросту нечего вам налить.

Про перегонные установки он промолчал, и это тоже я отметил, намереваясь вернуться к вопросу позже.

— Продайте через третье лицо. Назовите его сами, любого своего купца, я оформлю покупку на него и к бумагам не притронусь.

— Это та же продажа мимо дилера, только поверх неё лежит враньё. Подобным я не занимаюсь и начинать слишком поздно.

— Продайте лишнее Варшаве или Копенгагену, а я куплю у них. Пойдёт довеском к их объёму, дилерский договор цел.

— В моём договоре с Астраханью сказано не «кому продавать», а «где не должно оказаться». Топливо, пришедшее в Содружество, не через Астрахань, будет нарушением нашей договорённости, через сколько бы рук оно ни прошло. Через Варшаву, через Стамбул, через самого шайтана… Так или иначе пострадает моё слово.

— Тогда отдайте излишек, тот самый, что горит у вас на поле круглые сутки.

Тут он улыбнулся впервые, коротко и невесело.

— Газ жгут потому, что собирать его дороже, чем жечь. Нужны компрессорные, трубы и завод под него, а завода нет и не будет, пока цена не переменится. Из факела в бак не наливают, — подвёл черту хан.

Я говорил ещё минут пять и под конец следил уже не за его словами, а за руками. Те лежали на животе спокойно, ни один палец не дрогнул, а хозяин отвечал коротко, ровно и без малейшего раздражения.

Ни разу за эти пять минут он не произнёс: «а что, если», «дайте подумать», «есть один способ, но». Не появилось ни одного встречного хода, ни попытки, ни оговорки, ни даже вежливой ложной надежды в духе «дайте мне неделю на подумать», которую в подобных разговорах подают из приличия, чтобы гостю было легче уходить.

И вот тут я получил то, за чем ехал.

Человек, который хочет продать и упирается в договор, за четверть часа придумывает три обхода сам, без просьб и подсказок, потому что каждый обход — это заработанные им же деньги. Джеванширов не придумал ни одного и даже не попробовал. Слова своего он не нарушил, лазейки не поискал, и второе куда важнее первого: ему выгодно, чтобы Угрюм не встал на ноги. Иначе он бы постарался.

Доказать это было нельзя ничем. Всё, что у меня имелось, сплошные отказы и реакция собеседника, а такое к делу не подошьёшь и в лицо не бросишь. Поэтому я промолчал: сидел, пил его чай и запоминал.

— Выходит, зря я к вам ехал, — я отставил стаканчик и с места не двинулся. — Только так не бывает, Ибрагим Фаридович. Историю про то, как хану предложили то, от чего не отказываются, а он не продал в обход своего дилера, вы сами оценили дороже моего годового объёма. И создаю её вам я — своим приездом и предложением. За такие вещи платят. Раз не дадите топлива, мне нужны буровые.

Рустам у стены качнулся вперёд и замер. Хан переставил меня в своём списке на другую строку, и по глазам было видно, на какую именно.

— Сколько установок? — спросил он, помолчав.

— Двадцать для начала, дальше будем смотреть по результатам геологоразведки. С трубой, с насосами, с запасом расходников на первый год. Нужны будут мастера ваши — на год с продлением, обучение на живой скважине, а не по книжкам. Цену мне нужна сегодня, и в очередь меня не ставьте: отгрузка с первой навигацией.

— Это возможно, — согласился хан без тени обиды. — За каждого мастера заплатите как за инженера, которого я снял с промысла. Их у меня наперечёт, и этот год без них я замечу. Цену скажу сегодня. Считайте это платой за право рассказывать про нас с вами.

Уступил он сразу и не торгуясь, и товар предлагал настоящий, без подвоха в самой сделке.

— Раз мастера у вас нашлись, — я решил дожать, пока шло, — дайте и ремонтных. Новой Письмянке нужны наладчики, причём зимой, а не следующей осенью.

Отвечал он на это дольше, чем на всё остальное за вечер. Ремонтных бригад у Баку четыре, каждая на восемь человек, готовят такого наладчика семь лет и держат на счету поимённо; расписаны они по заявкам с прошлой весны, и под каждой лежит задаток с неустойкой за срыв, и переставлять их местами, значит платить за чужой сорванный срок из своего кармана. Запчасти к старым колоннам льют малой серией, партию собирают под очередь, и очередь эта тоже оплачена вперёд. Хан перечислял всё это охотно, с той обстоятельностью, с какой хозяин показывает гостю не парадные комнаты, а хозяйство, и закончил тем, что осенью Письмянку возьмут первой, если она к тому времени не рассыплется.

На тот завод рассчитывать больше не приходилось: чинить некому и нечем, а очередь длиннее моей нужды. Своя добыча и своя перегонка оставались единственной дорогой.

Чужих мастеров на своём промысле я был готов принять с открытыми глазами. Полсотни бакинцев у моих будущих скважин — это его уши, и где мы бурим и что подняли, он узнает раньше моих собственных Приказов. Однако это работает в обе стороны. Через год мои люди выучатся, а его мастера успеют обрасти домами, семьями, жалованьем, привычкой к спокойной жизни, а самое главное грешками, и вот тогда посмотрим, кто кому докладывает.

— Так что насчёт перегонных установок?

— Нет, — хан не шевельнулся.

— Почему?

— Не продаю, — прозвучало это тем же ровным басом, и объяснять он ничего не стал, хотя продавал дважды — Перми и Новой Письмянке.

Молчание он держал несколько секунд, а потом наклонился вперёд и заговорил доброжелательно, почти по-отечески.

— Добывайте нефть на здоровье, Великий князь. Земля у вас большая, наверняка что-нибудь под ней да лежит. Найдёте, поднимете, сразу присылайте нефть нам. Мы переработаем и продадим вам готовое, и все будут довольны. Это же удобно: вам не надо строить заводы, не надо учить людей, не надо возиться с химией. Ваше дело — качать.

Он не давил и не издевался. Он даже не защищал этот порядок, потому что не видел, что тут можно оспаривать, и это было хуже всего.

Мне излагали устройство мира. Княжества качают сырьё, Бастионы превращают его в готовое и продают обратно тому же поставщику. Так стоит веками, все привыкли, и зачем рыпаться?.. При этом он говорил всё это главе Бастиона. По бумагам мы с ним ровня и голосуем в одном совете; по делу разница была одна — у него есть технология, а у меня нет, и в его картине мира я стоял там же, где персы со своими сатрапиями.

От этой доброжелательности у меня едва не задёргался глаз, и я порадовался, что за тысячу лет выучился не показывать такого ни лицом, ни голосом.

Сырьевым придатком я не буду. Нет и точка. Это решение, а не уязвлённое самолюбие, и держится оно на простом расчёте.

Тот, кто отдаёт нефть и покупает бензин, платит дважды и оба раза по чужой цене: сначала сырьё, потом готовый продукт. Вся прибыль остаётся у того, кто перегоняет, и она всегда больше платы за сырьё, оттого качающий беднеет ровно настолько, насколько богатеет переработчик. Это ещё полбеды. Настоящая беда приходит в трудный год, когда хозяин завода объявляет, что отгрузок не будет, и сделать ты не можешь ничего: своей перегонки нет, а купить её тебе не дадут. Для того и не дадут, чтобы ты и дальше возил сырьё.