Император Пограничья 29 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 44

Гусарские усы дрогнули.

— Ваше Высочество, — Ракитин сглотнул, — я университетов не кончал. Прошёл школу да казарму, и в классе больше дрался, чем слушал. Меня же там на смех поднимут.

— Вас будут слушать те, кто вдвое старше вас и втрое дольше служит, — кивнул я. — И все до одного получили оценку хуже вашей. Напоминать им об этом будет Сергей Михайлович, а вы просто делайте своё дело. Однако же слушать перестанут в ту минуту, когда вы начнёте отвечать на то, чего не знаете. Незнание вам простят, вранья — нет.

— Школа на мне, — вмешался Полетаев, и Ракитин обернулся к нему. — Набор, расписание, аттестация по итогам и запись в личное дело. С вас, боярин, занятия. Со следующей недели пришлю к вам человека составить программу, к десятому января мне нужны сроки и число часов.

— К десятому, — повторил Руслан, будто пробуя срок на зуб.

— Верно. К десятому.

Ракитин посмотрел на Полетаева, потом на меня, и, кажется, дошло до него окончательно. Плечи опустились, и на обветренном лице проступила растерянная мальчишеская улыбка.

— Сделаю, Ваше Высочество.

— Свободны. Отоспитесь, бумаги получите завтра к полудню.

Он вышел, и в приёмной раздался залихватский свист.

Собирались собравшиеся долго. Уланов со Стремянниковым вполголоса переругивались из-за того, в какой строке бюджета должна стоять школа: военный тянул её к людям, аудитор доказывал, что она идёт по снабжению, потому что там довольствие и дрова. Спор был мелкий и совершенно рабочий, и я не стал в него вмешиваться.

Полетаев прекратил его одной строкой.

— Школа идёт в отдельным блоком по части Разрядного приказа. Дрова считайте у себя, Артём Николаевич, а людей я посчитаю сам.

Спорить с ним не стали.

Он встал, и Уланов подвинул к нему документацию по ревизии. Полетаев принял стопку обеими руками, придерживая снизу, и в этой осторожности было немало уважения.

— Здесь всё, что мы сегодня обсуждали, Ваше Высочество, — доложил он. — Прикажете переплетать?

— Переплетайте. И сделайте второй экземпляр, для меня.

Когда дверь закрылась, я остался один.

За окном сыпало всё так же ровно. Караульный внизу опять ударил сапогом о столб, и я поймал себя на том, что жду этого звука.

Приказ по Бакланову я написал от руки, чтобы ни один писарь не сгладил в нём ни единого слова. Перечитал, не вычеркнул ничего и отложил сохнуть.

Третий год пошёл, как я сижу на этих землях. Всё это время я знал их приблизительно: сколько деревень, сколько дорог, сколько людей, сколько денег, если верить казначейству. До сих пор приблизительного хватало, потому что всякий раз я успевал заткнуть дыру собой. Однажды не успею, и тогда посчитают за меня.

Двести четырнадцать фамилий, и напротив каждой теперь стояло решение.

Я знал, чем владею, и знание это теперь лежало не только у меня в голове.

Глава 13

Монастырский двор расчистили до тонкой корки льда, которую сейчас усердно долбили послушники, и снег лежал вдоль трапезной длинной промёрзшей грядой. Колонна снабжения стояла вторые сутки. Три грузовика с обмёрзшими тентами; от заднего борта к дверям кладовой выстроилась цепочка послушников, и по рукам шло всё, чем живут три десятка посланных сюда человек на казарменном положении: тюки с одеялами, ящики с керосиновыми лампами, мешки крупы, связки котелков.

Считать это Дитрих начал ещё у ворот и не поленился досчитать вслух.

— Тридцать два человека, а обеспечение как на роту, — Гранд-командор шёл рядом, заложив руки за спину, и снег скрипел под его сапогами. — Я не жалуюсь, Ваше Высочество. Всего лишь обращаю ваше внимание на цифры, чтобы вы знали цену собственной затее.

Тридцать два человека — это первый набор курсов одарённых, и собирали его не из детей. Синеус свёз сюда взрослых Стрельцов с даром: у каждого за спиной годы службы, а пользоваться собственной магией их не учил никто, потому что было некому. Орден после искусственного Гона просел, рыцарей осталось меньше, чем дыр, которые ими затыкают. Боевые маги нужны были Стрельцам, не меньше, чем мне самому.

— Через год их будет сто, — я не сбавил шага. — Считай дальше.

Тень усмешки мелькнула в глазах, не добравшись до губ, и он промолчал.

У крыльца трапезной ждали двое. Синеус стоял без шапки, с непогашенной самокруткой в пальцах, и вид имел человека, который приехал раньше всех и уже со скуки успел дважды обойти хозяйство. Три десятка одарённых Стрельцов первого набора он привёз своим транспортом накануне и сдал под расписку, как боеприпас. Рядом переминался Леонид Карпов, растерянно поглядывая на монастырские стены. Ректор Академии в Ордене оказался впервые.

— Программу свели, — доложил профессор, разматывая шарф. — Методики поглощения Эссенции идут первым блоком, дальше рыцари ведут практику. Ваше Высочество, я честно вам скажу: половину того, что здесь будут преподавать, у меня в академии дать некому.

— За тем всё это и затеяли, — отозвался я.

До плаца мы не дошли. От подклети через двор, оскальзываясь и придерживая полы плаща, бежал светловолосый послушник. Так не бегают с новостью, которая может подождать до вечера.

— Господин Гранд-командор! Там при разгрузке в кузове человека нашли, точнее, мальчишку!

Я остановился так резко, что снег под каблуком скрипнул и зада вопрос вперёд Дитриха:

— Живой?

— Живой, Ваше Высочество. Окоченел весь, но живой. Между ящиками заныкался, под одеялами.

Мальчишку отогревали на кухне у печки: посадили на перевёрнутый ящик и сунули в руки кружку с крепким сладким чаем. Он держал её обеими ладонями, но не пил. Иней на плечах характерной кадетской шинели таял, и сукно темнело мокрыми пятнами. Сапоги были ему слегка великоваты, как походя отметил я, и перехвачены бечёвкой у щиколоток.

Имя мальца назвали через минуту — вычитали из бумаги, найденной у того за пазухой. Мне оно не понадобилось.

Я узнал его, потому что помнил не лицо, а руку. Конец апреля позапрошлого года, плац Владимирского кадетского корпуса, сотни мальчишек в строю, и один из них, худощавый, как воробушек, разжимает кулак. На утоптанную землю падает деревянная палочка. Такую зажимают в кулаке, чтобы удар вышел тяжелее детского. Я сказал тогда, что бандит по кличке Сердцеед мёртв, а их обидчики — кто в земле, кто на каторге. Деревяшка в кулаке стала лишней, и кадет, зарегистрированный под номером двадцать три понял это раньше, чем я договорил. Потом этот Артём Генадьев сыграл важную роль в разоблачении Общества Призрения Погорельцев и Беженцев со всех их грязью, опознав десятки клиентов благодаря своему Таланту.

Теперь он сидел передо мной с обмороженными до белизны мочками ушей и ждал, когда его начнут хлестать словами.

— Как добрался? — спросил я.

— Под тентом, вашблагородие, — он ответил сразу, без запинки, и голос сорвался только на обращении.

— Ваше Высочество! — сурово поправил его один из присутствующих рыцарей.

Я лишь махнул рукой. Мальчишка, тем не менее, сжался.

— Нас в декабре гоняли в наряд на провиантский склад, мешки таскать. Там возчик при мне ругался с приёмщиком: двадцать шестого идти к монахам, а половина тентов не чинена. Я запомнил. Двадцать шестого ушёл после утренней поверки, через дровяной двор, и переулками добрался до склада к погрузке. Залез через задний борт, когда возчик пошёл за накладной. Там ящики в два ряда, а между рядами щель. Я в щель и шмыгнул.

— Сколько лежал?

— Сутки без малого. Один раз выходил ночью отлить, на стоянке.

Выучка беспризорника оказалась в нём крепче двух лет, проведённых в казармах Кадетского корпуса. Лишнего он не сказал и разжалобить не попытался, а просто отчитался, понимая, что каждое слово всё равно проверят.

— Зачем?

Мальчишка поставил кружку на колено и наконец поднял глаза.

— К рыцарям хотел, вашбла… Ваше Высочество. У нас в казарме про них всю осень говорили. Как они Бздыхов заокеанских в Дербенте жгли!