Император Пограничья 29 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 3

— Когда дойдёт очередь?

Германн развёл руками.

— Это вам не скажут даже за тройную цену. Слово этой зимы, как я погляжу…

— Тогда объясни мне другое, — я подался вперёд, переходя на «ты». — Почему об этом я узнаю на рассвете во дворе, от пилота? Почему не от тебя, месяцем раньше, с бумагой и сроками⁈

— Потому что и я узнал сегодня, — пальцы Германна нашли перстень на безымянном и медленно его провернули. — Галиев писал в снабжение через день, весь последний месяц. Ведал этой строкой делопроизводитель третьего разряда, человек настолько незаметный, что я сегодня трижды переспрашивал фамилию. А случилось вот что. Заявку в Баку на новую партию полагалось подать месяц назад — он её не подал. Забыл, замотался, теперь уже не важно. Когда спохватился, подавать пришлось с опозданием, в хвост общей очереди, и это значило сознаться, что проспал срок, и отвечать. Он не сознался. Галиев писал ему через день, весь последний месяц, а он твердил «идёт, ждите» и держал провал при себе, надеясь, что очередь дойдёт и топливо появится прежде, чем вскроется правда. Пересидел до того, что начавшийся топливный кризис добрался до вас раньше, чем до меня, — казначей поднял глаза, и в них стояло вымороженное спокойствие человека, который уже вынес себе приговор и теперь ждал только утверждения. — Папка называется «Топливо», и завёл её я. Этой нитки в ней не было. Вина целиком моя.

Я отодвинул сводки и помолчал. Перстень на пальце Германна за этот вечер накрутил, пожалуй, больше вёрст, чем мы с Гаврилой за всю дорогу.

Злиться на казначея было не за что: он единственный во всём княжестве вообще смотрел в нужную сторону. Спрашивать следовало с себя. Летом, на том самом совещании, я вслух назвал две вещи, от которых не намерен зависеть: чужие склоки и единственный каспийский вентиль. Оба капкана я разглядел издали, обошёл их на словах, взял короткий контракт на год, чтобы не влипнуть, и посчитал вопрос отложенным. Года не понадобилось — хватило пяти месяцев: чужая склока остановила важный для нас завод, а керосиновую нитку порвал мой же писарь, и запасной не нашлось, потому что вентиль на всё Содружество один. Оба капкана захлопнулись в одну и ту же неделю.

Гниль в тылу новостью не была. Не первый год я вычищал Приказы, и самое громкое ворьё давно отправилось по каторгам, только государственный механизм не отлаживается дочиста: вслед за вором всегда остаётся честный дурак, а честный дурак подводит в самый неподходящий момент. Керосин стал очередным напоминанием об этом.

— Знаете, что во всём этом самое поганое, Германн Климентьевич? — я побарабанил пальцами по коленкору. — Меня который год пытаются остановить войной, судами, золотом и клеветой. Целые коалиции стараются. А остановил делопроизводитель третьего разряда. Врагу, выходит, и стараться незачем: довольно одного тихого идиота, которому страшнее сознаться, чем угробить дело.

— Он будет наказан.

— Он будет допрошен, — оборвал я. — Отдайте его Крылову: пусть выяснит, дурак это или враг. Разница существенная, а на глаз её не видно. Галиев заслужил благодарность и премию из моих личных средств: он один в этой истории делал свою работу до конца. С вас, Германн Климентьевич, доклад: сколько казённого топлива, где оно лежит и на сколько дней его хватит при жёсткой руке. И отдельным листом — все строки вроде керосиновой: узкие, на одного потребителя, где провал виден только изнутри. Хочу знать, сколько ещё тихих людей сидит на критичных потоках. Меры будем принимать после суда, на свежую голову, и резать придётся по живому.

— Отчёт будет у вас к обеду, — Германн встал, и спина его распрямлялась с каждым шагом к дверям: казначею вернули дело, а оно держало этого человека на ногах надёжнее любых лекарств.

Дверь закрылась. Я остался наедине с папкой. За окном лежал тёмный, скупой на огни город; где-то в этом городе спали шофёры из очереди у развилки, и завтра они снова встанут к колонкам со своими канистрами и своим виноватым во всём князем. По факту так и есть. Должен был предусмотреть, даже если это физически невозможно.

Спать не хотелось совершенно. Я вернулся к сводке по Котово и начал читать всё сначала, медленно, донесение за донесением. Фронт, который я прозевал, следовало хотя бы выучить наизусть.

Глава 2

Белую Палату поставили на острове посреди Плещеева озера, и попадали в неё по широкому каменному мосту, пешком. Правило было старше самого здания: на остров не въезжал никто. Кареты, машины, свиты и гвардия оставались на берегу, и последние триста шагов всякий тяжущийся мерил ногами, на зимнем ветру. Тот, кто это придумал, понимал в смирении больше иного монаха. Я прошёл свои триста шагов даже с удовольствием: после вчерашних восьми часов дороги и сегодняшних двух с половиной ноги просили работы.

Зал внутри был выбелен до ряби в глазах, от стен до сводов, и ни одного герба Дом, где судят государей, не имел права на чью-либо именные символы. Только здесь князья были по-настоящему равны, и потому все одинаково этот дом ненавидели: другого равенства конфедерация Содружества за семьсот лет не выработала. В зале, где проходило наше заседание, на возвышении стояли семь кресел тёмного дуба, перед ними — два голых стола для сторон, а дальше, до самых дверей, тянулись скамьи, и сегодня на них не осталось ни ладони свободного места. Князь судился с князем из-за покушения на поезд, полный родовитых пассажиров. За таким делом Содружество следило, как за пожаром на соседней улице: с интересом и не отрываясь.

Публику я просмотрел, пока рассаживались: репортёрские ряды, костюмы чиновников, доверенные лица чужих княжеств. На гостевой скамье справа сидели четверо, которых Коршунов ещё загодя опознал, как агентов брянской и калужской княгинь.

Князь Долгоруков прибыл в сопровождении двух адвокатов, и спокойствие своё нёс перед собой, как хоругвь, как бы демонстрируя журналистом, что у него всё схвачено, ничего из ряда вон не происходит и вообще победа дело решённое. Понять его было несложно. Спину ему прикрывали бумага собственного Сыскного приказа, уже отказавшего мне в деле против графа, да правило: в своей земле князь сам себе судья. В рукаве вдобавок ждала контратака, о которой я знал заранее.

Семеро судей вошли без фанфар. Председательствовала Рыльцова, низкая полноватая брюнетка с пучком на затылке, которая в прошлый мой вояж в Переславль, входила в коллегию семерых судей, но не в качестве председателя. Она приняла у сторон древнюю короткую клятву исполнить принятое судом решение, и заседание началось.

Стремянников строил обвинение с неторопливостью сапёра, который знает, что один неверный шаг приведёт к взрыву, и каждый его аргумент подкрепляла бумага, ложившаяся на стол перед взглядами судей.

— Первое. Факт диверсии на железной дороге доказан и сомнению не подлежит, — заключение экспертизы и вещественные доказательства легли на стол. — Второе. Устроитель установлен: Его Сиятельство граф Меншиков публично, при полусотне свидетелей, признал содеянное; заверенная запись, репортёрская съёмка и показания очевидцев приобщены к материалам дела. Третье. Московский Арбитражный суд признал доказанными и факт диверсии, и её связь с компанией графа; решение вступило в законную силу и оспорено не было.

Он выдержал паузу и положил четвёртую папку.

— И последнее. Оплата исполнителей проводилась через торговую фирму, зарегистрированную в Рязани; на ней денежный след обрывается. Полномочия продолжить расследование имело одно лишь Рязанское княжество, и оно ими не воспользовалась. Подчеркну: участия в самой диверсии мы Его Светлости князю Долгорукову не вменяем. Вменяем иное: отказавшись расследовать след, обрубленный в пределах его владений, князь укрыл виновного и причинил ущерб суверенному Великому княжеству Угрюмскому, Владимирскому, Муромскому, Ярославскому, Костромскому, Суздальскому, Гаврило-Посадскому, Ковровскому и Покровскому. Квалификация: препятствование правосудию и укрывательство.