Император Пограничья 29 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 22

— Астрахань… — Хлудов повторил это слово медленно, будто взвешивая его на ладони.

— Астрахань. Напрямую княжеская канцелярия у князя Вадбольского не берёт и брать не станет ни при какой цене, вы понимаете почему.

Матвей понимал. Он вырос там, где чужие дела обсуждали при мальчишках, не стесняясь, и азбуку эту усвоил раньше грамоты: за покупкой к врагу не ходят. Просьба в его руках перестаёт быть сделкой и делается рычагом влияния. Великий князь, пришедший за бензином к человеку, которого некогда публично унизил, купил бы горючее один раз, а платил бы за него до конца дней.

— Поэтому взяли через соседей, — гость чуть шевельнул пальцами. — Есть княжества, которые и без того возят бакинское из Астрахани по своим давним договорам, и берут достаточно. У них и купили через посредников с наценкой, поверх которой легла ещё одна за спешку.

— Много переплатили?

— Много, — он произнёс это тем ровным тоном, каким сообщают погоду.

Хлудов кивнул и подумал, что четверть часа гость выпросил напрасно: ему хватило бы и пяти минут, чтобы окупить визит.

— Отчего же колонны пошли только теперь? — спросил он. — Указ вышел давно.

— Оттого, что торг занял почти две недели, — впервые в ровном голосе гостя послышалось что-то похожее на чувство усталости. — Не с конторой торговались и не с оптовиком. Княжество с княжеством, через посланных людей, с оглядкой на то, кто кому чем обязан. Начали задолго до всяких указов, едва стало ясно, что на рынке пусто. Такие разговоры не бывают быстрыми, там за каждое ведро уступают что-нибудь помимо денег. Пока сговорились об объёмах, пока о сроках, пока о том, чьей охраной идти до границы, прошло тринадцать дней. На четырнадцатый пошла первая колонна. Её вы и видите под своими окнами.

Матвей слушал и чувствовал, как в голове у него становится тихо и просторно, будто в лавке после закрытия.

Всё сходилось до последнего дня, и, главное, сходилось с тем, что он знал сам, а он знал это лучше всех во Владимире.

— Погодите, — выговорил он всё же, потому что осторожность взяла своё, — я этот рынок обшарил сам, обошёл, можно сказать, своими ногами, и купить в нём нечего ни за какие деньги. Говорю вам не с чужих слов.

— И вы совершенно правы, — согласился гость. — На свободном рынке купить нечего ни за какие деньги. На биржах, в конторах, на оптовых складах и в рознице вычерпано до дна, — он помолчал ровно столько, сколько нужно. — Соседские объёмы — не рынок. Это чужое, давно закупленное и расписанное по клиентам на месяцы вперёд. Такие объёмы не покупают просто так, о них договариваются на самом верху.

— Разница? — спросил Хлудов, хотя разницу уже увидел.

— Разница в том, кто может подойти к такому разговору, — гость поставил портфель на пол. — Отломить кусок чужой уговорённой доли может только князь у князя, сговорившись и пообещав нечто особенное. Торговцу туда хода нет с любыми деньгами. Вот отчего вы сидите сухой, Матвей Прокофьевич, а казна везёт мимо ваших ворот.

Сказано это было без нажима и без насмешки, тем самым ровным голосом, и оттого прошло глубже, чем прошла бы издёвка.

— Раз уж вы столь всеведующи, может быть, скажете, что такого пообещало Его Высочество тем князьям?

— А вы, Матвей Прокофьевич, подумайте, чем славится Угрюм, и всё для вас встанет на свои места.

Сумеречная сталь…

Хлудов посидел, глядя в стол.

Обидно ему не было. Обиду он испытывал прежде, а сейчас в нём проснулся приказчик, тридцать лет считавший чужие деньги: приказчик уже понял, что напротив сидит человек, знающий про княжеское снабжение то, чего не знает и половина тех, кто в этом снабжении трудится.

— Хорошо, — он положил ладони на стол. — Вы объяснили мне, почему у казны есть, а у меня нет. Благодарствую. Дальше-то что?

Гость не улыбнулся.

— Дальше бумаги. Колонны идут первой очередью, вне общего графика, по упрощённой форме: путевой лист и накладная, одна сверка вместо двух. Прежде документы сличали дважды, на выпуске с базы и по возвращении. Теперь сличают один раз и наспех, потому что времени нет ни у кого.

— Это я слыхал, — осторожно заметил Хлудов. — Есть у меня один дружок из Приказов…

— Дружок ваш, — гость позволил себе улыбку, — знает лишь половину. Вторую половину знают те, кто эти бумаги оформляет, — незнакомец положил ладонь на край стола, и Хлудов машинально отметил, что ладонь совершенно обыкновенная. — Адрес назначения в путевом листе пишет тот, кто готовит разнарядку, и никто больше. Проверить адрес можно только сверкой, а сверка теперь одна, и та на выпуске. Остальное — дело бумаг.

В конторе стало очень тихо. За окном коротко взвыл и стих ветер, тонко скрипнула калитка, за которой заправщик Евстафий, надо полагать, вышел покурить и обойти двор.

Хлудов не спросил гостя ни кто он такой, ни на кого работает, ни чего хочет за услугу; всё это следовало спрашивать после, а сперва он, по всегдашней своей привычке, посчитал, потому что уже понял, к чему клонит его визитёр.

Цифры складывались скверные.

Одна колонна стоила целое состояние. Дальше шёл факт, который делал ситуацию ещё гаже. Горючее в тех цистернах было самое дорогое во всём княжестве: за него переплатили дважды, за него кланялись чужим князьям и обещали всякое, о нём две недели торговались могущественные люди. И это же горючее ночами уходило бы к нему за половину, а от него — к покупателям с погашенными фарами по цене, от которой у него самого ныло в груди. Выходило, что он будет продавать втридорога краденое у тех, кто и без него уже переплатил втридорога.

Матвей смотрел на свои руки, на потёртые обшлага, на амбарную книгу с её четырьмя строчками и честно взвешивал риски.

До нынешней ночи он не сделал ничего такого, за что его можно было бы арестовать. Держал своё, продавал своё, цену назначал сам, слухов не пускал и не опровергал, а перед двумя вежливыми людьми из Сыскного приказа выложил купчие и остался чист. Ночная торговля из-под полы была делом постыдным и прибыльным, вроде тайного винокурения у сельского мужика, и грозила ему в худшем случае неприятным разговором с органами и штрафом.

То, что предлагали сейчас, называлось другим словом. Топливо казённое, купленное на казённые деньги для княжеских нужд, и брать его означало не жадничать на панике, а воровать у государства в военное, по сути, время, когда все так ждут горючего. За такое не штрафовали… За такое отправляли на каторгу или даже на плаху, а Хлудову было за пятьдесят, и на каторге он долго не протянет.

Он взвешивал всё это добросовестно, минуты две, и всё это время знал, что ответит на невысказанное предложение гостя.

Перевесила простая истина. Объём существовал только здесь. Больше во всём Великом княжестве взять готовое горючее было негде: он проверил это сам, и ни один человек на свете не мог убедить его в обратном. Товар, которого нет ни у кого, а у тебя есть, стоит не дорого. Он стоит баснословно дорого. Фактически, столько, сколько назовёшь.

И перевесило ещё кое-что, о чём он не думал словами, а просто вспомнил, как вспоминают старый долг: человека в кремле по фамилии Платонов, при котором его дело скатилось от эшелонов до канистр. Долг этот лежал непогашенным потому лишь, что взыскивать его было не с кого и нечем. Теперь ему предлагали и то и другое сразу.

Ну а риски… Богатый человек может перебраться в другие княжества и жить там на широкую ногу. Главное, успеть озолотиться, пока алмазный прииск не иссяк.

— Я вас правильно понял?.. — Матвей впился прищуренным взглядом в собеседника.

— Правильно.

— Тогда садитесь ближе, — Хлудов пододвинул чернильницу, подумал и отодвинул её обратно, а вместо этого налил гостю остывшего чаю. — Записывать мы, я полагаю, ничего не станем.

— Это было бы опрометчиво.

Говорили они ещё около часа, вполголоса, при одной лампе, и всё это время хозяин заправок слушал больше, чем говорил, потому что говорить ему, в общем, было нечего: у него имелись базы, колонки, молчаливые люди и деньги, а всё остальное принадлежало гостю. Имени он так и не назвал. О себе не сказал ничего: ни где служит, ни в каком чине, ни отчего пришёл именно к нему, и на прямой вопрос про службу ответил так, что Хлудов через минуту не сумел бы повторить ответ.