Солнце мёртвых (СИ) - Смирнов Роман - Страница 58

Солнце садилось долго, по-горному медленно, заливая седловину красным, потом лиловым, потом синим. Две группы лежали друг против друга в камнях и ждали темноты, не стреляя, не сближаясь, — и было в этом лежании что-то от двух борцов, что схватились, но не могут повалить, и стоят, упершись лбами, копя силу для той минуты, когда один всё же дрогнет.

Стемнело разом, как всегда в горах. И когда упала тьма, обе группы, будто по уговору, снялись со своих камней и полезли дальше — вниз, на ту сторону, к перевалу, за которым в ночи, не зная ещё о своих преследователях, вставал лагерем на ночлег генерал Каммлер со своим драгоценным, замученным, полуживым грузом.

Майоров лез в темноте, ощупью, и слышал, как где-то справа, невидимая, лезет вниз чужая группа, — оскользнётся камень, звякнет металл, чертыхнётся вполголоса человек на чужом языке. Совсем близко. Рукой подать. И знали они друг о друге, и молчали, и спешили одинаково, а первым до немца должен был дойти кто-то один.

«Ну, — думал Майоров, цепляясь за холодный камень, обдирая ладони, — вот и познакомились. Теперь, брат, чей верх — того и птенчик. Только ты уж прости — птенчик наш».

Глава 46

Одна ночь

Лагерь они увидели сверху, с последнего гребня, уже за полночь. Он лежал внизу, в чаше между склонами, — не лагерь даже, а старая горная ферма, приземистые каменные строения вокруг двора, хлев да сеновал да длинный жилой дом с провалившейся местами крышей. Место глухое, забытое богом, из тех, куда и в мирное время забредали разве что пастухи. Каммлер выбрал с толком: одна дорога вниз, одна тропа вверх, кругом камень. Не крепость, но и не проходной двор — обложить трудно, уйти легко.

Внизу горели костры — два или три, скупых, притушенных, — и вокруг них угадывались фигуры. Часовые. Майоров лежал на холодном камне, считал огни, считал тени и складывал в уме то, что видел.

— Много их, товарищ майор? — выдохнул рядом Пшеничный.

— Солдат — с полста, поди. Может, меньше, растрёпаны. — Майоров говорил еле слышно. — Профессоров держат вон в том длинном доме, точно тебе говорю. Видишь — у дверей двое, и не наружу глядят, а внутрь. Не караул, а сторожа. Стерегут не от нас — своих стерегут, чтоб не разбежались. А на тропы — гляди — никого не выставил. Ни секрета, ни дозора. То ли некем — их у него в обрез, едва профессоров крыть, — то ли уверен, гусь, что за перевал за ним никто не полезет, что оторвался. Вот на этом мы его и возьмём. Он назад не смотрит. А мы — с затылка.

— Полста, — тихо присвистнул Гуляев. — А нас пятеро. Весёлая арифметика.

— Арифметика скверная, — согласился Майоров. — Оттого в лоб мы туда и не полезем. В лоб нас там и положат, всех пятерых, и профессоров заодно. Нет, Гуляев. Тут не силой. Тут головой.

Он замолчал, обдумывая, и в этой тишине Гнатюк, лежавший чуть выше, тронул его за рукав.

— Товарищ майор. Гляньте-ка вбок. Правее, по тому склону.

Майоров глянул. И увидел то, чего ждал и чего боялся: по дальнему склону, скупо, коротко мигнул и погас огонёк. Свет — прикрытый, воровской, каким переговариваются в темноте свои. Раз мигнул, другой.

— Они, — сказал Майоров. — Пришли. Тоже сверху высматривают. — Он выругался коротко, без злости, по-деловому. — Ну вот и всё, ребята. Кончилась наша фора. Теперь мы с ними ноздря в ноздрю. Кто первый вниз спустится да до того дома доберётся — того и профессора. — Он повернулся к своим, и в темноте они не видели его лица, но слышали, как переменился голос — стал короткий, твёрдый, командирский, без всякого юморка. — Значит, так. Ждать нечего. Пойдём сейчас, покуда и они не пошли.

План был отчаянный, но другого не было, а на хороший план не оставалось времени. Гнатюк с Пшеничным уходили вправо, в обход, к дальнему краю двора — их дело было в нужную минуту наделать шуму подальше от жилого дома: сорвать на себя часовых, стянуть суматоху в дальний угол. Майоров, Гуляев и Липский — Липского Майоров тащил с собой, потому что только Липский мог по-немецки сказать перепуганным профессорам то, что их не спугнёт, — шли прямо к длинному дому, к тем двоим сторожам у дверей, тихо, покуда шумели те, дальние.

— Инженер, — сказал Майоров Липскому перед тем, как поползти. — Слушай сюда. Стрелять не твоё дело, твоё дело — слово. Как войдём — говори им быстро, чтоб не орали, чтоб не металися. Скажи: русские, мол. Скажи: жизнь дарим, вывезем, не тронем. Что хочешь говори, лишь бы не подняли крик. Понял?

— Понял, — шепнул Липский. Голос у него дрожал, но не срывался. — А если… если тот, главный? Каммлер? Если он там?

— Тогда, — сказал Майоров, — тогда моё дело. Ты — слово, я — Каммлер. Полезли.

Поползли.

Дальше всё случилось быстро и разом, как всегда случается то, к чему долго крадёшься. На дальнем краю двора грохнуло, полыхнуло — Пшеничный подпалил сеновал, и сухое сено занялось сразу, взметнулось, и по всему лагерю разом вскинулись, заметались, закричали; часовые от длинного дома кинулись туда, на огонь, на крик, оставив дверь; и в эту-то прореху, в эти краденые секунды, и метнулись через двор трое — Майоров впереди, Гуляев за ним, Липский третьим, пригибаясь.

Двоих у дверей сняли молча, ножом, — те и вскрикнуть не успели, глядели на пожар. Майоров рванул тяжёлую дверь.

Внутри, в длинном низком помещении, при свете единственной коптилки, шевелилась, вставала, ахала испуганная толпа — старики, немолодые люди в измятом штатском, разбуженные, ничего не понимающие, жавшиеся к стенам. Профессора. Те самые. Десятки лиц — серых, худых, замордованных дорогой, и в каждом одно: покорный, тупой уже страх, привычка ждать беды.

— Липский! — крикнул Майоров. — Говори!

И Липский заговорил — громко, быстро, по-немецки, и Майоров, не понимая слов, слышал, как в них бьётся то, чему он его научил: русские, жизнь, спасём, тихо, тихо, ради бога тихо. Толпа качнулась, замерла, начала слушать.

А потом в дальнем конце помещения встал человек, которого Майоров узнал сразу, хотя ни разу не видел, — узнал по тому, как встал: не как испуганный профессор, а как хозяин. Это и был Каммлер.

Он был высок, худ, в сером глухом штатском, и лицо у него было спокойное — страшное именно спокойствием посреди этого крика и мечущегося света. В руке он держал пистолет, и держал его не на Майорова. Он держал его на профессоров. И Майоров в одну ледяную секунду понял всё: понял, что этот не станет ни драться, ни бежать, что для этого его добро — не люди, а карты в игре, и что если карты уходят к чужому, то он их не отдаст. Он их порвёт.

Каммлер что-то сказал — коротко, спокойно, по-немецки, — и повёл стволом вдоль жавшихся к стене стариков, выбирая. Липский задохнулся, дёрнулся вперёд:

— Он говорит — не отдаст! Говорит, лучше…

Договорить он не успел — всё решилось быстрее слова, быстрее мысли, на том чутье, что вбивается в человека за три года войны и живёт уже помимо головы. Майоров не успевал. Он был далеко, через всё помещение, с пистолетом, поднять и прицелиться — доля секунды, а у Каммлера ствол уже гулял вдоль стены, выбирая, на ком остановиться первым, и той доли, покуда он выберет, не было ни у кого.

Ни у кого, кроме Гнатюка.

Гнатюк, который должен был шуметь на дальнем краю, — Гнатюк, не утерпевший, пошедший следом за командиром против приказа, ослушавшийся во второй раз за ночь, — Гнатюк возник в дверях, вскинул винтовку одним слитным, отработанным до кости движением и выстрелил раньше, чем встал.

Каммлер уронил пистолет и стал валиться — медленно, удивлённо, всё с тем же спокойным лицом, будто до последнего не веря, что и его, распорядителя чужих смертей, кто-то может вот так, походя, вычеркнуть. Он упал, и профессора шарахнулись от падающего серого тела с воем, и Липский снова закричал по-немецки — тихо, тихо, всё уже, всё, вы спасены, — и толпа забилась, зарыдала, но не кинулась, удержалась, поверила.

— Живой⁈ — рявкнул Майоров, кидаясь к старикам, выхватывая взглядом одно нужное лицо, которое он знал по карточке, которое искал через полконтинента. — Гуляев, ищи его! Который с карточки! Липский, спрашивай — где такой-то!