Солнце мёртвых (СИ) - Смирнов Роман - Страница 1

Пробуждение 13. Солнце мёртвых.

Глава 1

Босфор

Из окон особняка на босфорском берегу вода была видна вся — от европейского мыса до азиатского, и по ней, чёрной и маслянистой в ранних декабрьских сумерках, ползли огни: рыбацкие фонари, ходовые огни каботажных судёнышек, дальний неверный отсвет маяка на той стороне. Исмет-паша стоял у стекла, заложив руки за спину, и смотрел на этот пролив, как смотрел на него уже которую тысячу вечеров, — на воду, что делила и сшивала два материка, на воду, которая одна во всём свете принадлежала ему, туркам, и никому больше.

Он был человек осторожный. Всю жизнь, сколько он себя помнил на высоте власти, его называли осторожным, и в устах одних это звучало похвалой, в устах других — попрёком, но сам он ни тем, ни другим не смущался, потому что знал цену этому слову лучше всех. Осторожность спасла страну. Пока Европа горела с края до края, пока великие державы одна за другой ложились под гусеницы или под бомбы, его Турция стояла целая, не тронутая, торгуя хромом с обеими сторонами, продавая нейтралитет тому, кто дороже даст, и не платя за это ни единой турецкой жизнью. Он вёл страну по лезвию, как канатоходец ведёт себя над пропастью, — не глядя вниз, не спеша, чувствуя малейшее колебание каната подошвами. И довёл. Другие расплатились городами и флотами, а он не расплатился ничем. Это была его тихая гордость, которую он не высказывал вслух даже приближённым, потому что осторожный человек и гордость свою держит в тайне.

Но в этот вечер что-то в нём было не так, и он сам это чувствовал, стоя у стекла.

Всё качнулось за последний год, качнулось так, как он и вообразить не мог. Немец, которого он всю войну считал сильным, но смертным, оказался не просто сильным — оказался хозяином. Тот, новый, холодный немец, что сел в Берлине вместо бесноватого, перешагнул пролив пошире Босфора, ступил на английский берег, выжег британский флот, как выжигают осиное гнездо, и Британия — та самая Британия, столетиями пугавшая полмира своими дредноутами, — сидела теперь тихо, зализывая ожоги, и заискивала, и озиралась. А русский, огромный русский медведь, на которого он привык оглядываться с востока с почтительным страхом, — русский увяз. Увяз в своей бескрайней войне, истёк кровью до синевы, и хоть немца он от Волги отогнал, но какой ценой, боже, какой ценой, и главное — надолго ли сил? Вот на этой качке, недели три назад, он и оступился — он, осторожнейший из осторожных. Поддался, объявил русскому войну, ступил на ту тропу, с которой всю жизнь себя уводил. Не бросился очертя голову — по-своему, по-осторожному: занял пядь спорной земли в Закавказье, погромыхал на границе, показал немцу, что и турок при деле, а сам замер, выжидая, готовый и назад отыграть, если качнётся не туда. Эти недели он так и простоял на пороге, ни вперёд, ни вспять. И вот теперь пришёл час, когда стоять больше нельзя.

Он отошёл от окна, прошёлся по кабинету, где на стенах висели карты — старые, любовные, вычерченные ещё в те годы, когда молодым офицером он верил в вещи, в которые давно разучился верить. И на этих картах, если смотреть на них не глазами осторожного президента, а глазами того давнего офицера, лежало не сегодняшнее усечённое, обкорнанное турецкое государство, зажатое между морем и горами, а совсем иное. На них лежал простор. Тюркский простор, о котором шептались горячие головы, которых он всю жизнь осаживал, сажал, судил, — простор от Босфора на восток и на восток, через Кавказ, где живут тюрки, через Каспий, где живут тюрки, в самое нутро русских степей, где до сих пор, под русской пятой, кочуют, пашут, молятся народы одной с ним крови и одного языка. Великий Туран. Слово, за которое он ещё этой весной велел хватать студентов и профессоров, — потому что это слово было опасным, преждевременным, ставящим под удар осторожно возводимое здание нейтралитета. Он давил это слово. Он и сейчас считал, что давил правильно.

Но что, если, — в этом и был весь соблазн, тут-то и подламывался канат под осторожной подошвой, — что, если он давил его лишь оттого, что время было не то? Что, если правы были не он, разумный, а они, безумные, — только рано, только не в срок? Что, если срок пришёл теперь?

Ведь как ложилось, как дивно ложилось всё одно к одному. Немец, хозяин Европы, ищет на востоке союзника против русского — и кто ближе, кто естественнее в союзники, чем он, турок, испокон веку точивший зуб на московита? Русский обескровлен и не сможет драться на два фронта — а южный фронт, кавказский, вот он, уже открыт его, Исмета, рукой, только стоит недвижно, робко, огрызаясь у самой границы, не смея шагнуть вглубь. Англичанин раздавлен и не заступится. Американец далеко и занят своим океаном. Окно, узкое окно возможности, какое отворяется раз в столетие, а то и реже, — отворилось, и он, Исмет-паша, стоял перед ним уже которую неделю, всё не решаясь шагнуть, и сквозняк из этого окна кружил ему голову, старую, седую, всю жизнь холодную голову.

Взять Кавказ. Дойти до Баку, до нефти, до тюркских братьев. Собрать под одно крыло рассыпанный по чужим империям народ. Войти в историю не осторожным приказчиком, сберёгшим лавку, а тем, кто вернул нации величие, отнятое у неё четверть века назад, под Севром, когда Османов делили, как тушу. Не президент усечённой республики — вождь возрождённого Турана. Об этом можно было не говорить вслух. Об этом можно было даже не думать связными словами. Это входило в него помимо слов, тёплой волной, снизу, из-под той самой холодной осторожности, что была ему бронёй всю жизнь, — и броня, впервые за долгие годы, дала трещину, и в трещину эту, как вода, просачивалась мечта.

Он знал, умом он всё ещё знал, что это опасно. Что немец не бескорыстен и, натравив турка на русского, заплатит турком, как платил уже столькими. Что русский, даже увязший, страшен, и лучше бы не будить в нём той тёмной, всесокрушающей силы, которую он спускает с цепи, когда его тронут за живое. Что осторожность, которой он служил всю жизнь, не могла же вдруг взять и оказаться неправа именно теперь, на старости лет. Умом он всё это знал.

Но окна такие отворяются раз в столетие. А ему было уже за шестьдесят, и другого столетия у него не будет.

В дверь постучали, и вошёл тот, кого он сам вызвал, хотя теперь, когда тот встал на пороге, паша уже жалел, что вызвал: генерал Эркилет умел говорить вслух ровно то, что паше хотелось бы не думать про себя. Отставной, грузный, с тяжёлым татарским лицом и глазами, в которых горело то, что паша в других гасил всю жизнь, — Эркилет был из горячих, из тех, кого он ещё этой весной пересажал бы за одни разговоры. Но Эркилет был и умён, и на фронте бывал, и немцев видел вблизи, не по сводкам, — он ездил к ним, ходил по занятому Крыму, сидел за одним столом с их генералами и вернулся с той верой, которая заражает.

— Ты хотел знать, что там, — сказал Эркилет без предисловий, потому что знал, что паша не любит предисловий. — Я скажу, что там. Там всё кончено для русского на юге, вот что там. Немец стоит, где хочет, и идёт, куда хочет. Англичанина нет. Русский держится из последнего, а последнего у него немного. Я эту войну читаю по сводкам каждый день, паша, немецким и нашим, и вижу одно: русский ещё идёт вперёд, но идёт из последних жил. Так идёт борец, который вложил всё в один бросок и сам уже пуст, — толкает противника по привычке, а обопрись на него пальцем, и он сядет. Он выдохся в собственном наступлении. Другого такого часа не будет. — Он подошёл к карте, к той самой, старой, и положил на неё широкую ладонь, накрыв ею разом и Кавказ, и Каспий. — А вот здесь, под этой моей рукой, паша, живут наши. Наши, слышишь? Не турки Стамбула, а те, кого от нас оторвали, кого держат в русском ярме сто лет. Азербайджанец. Туркмен. Татарин. Они ждут. Они всю жизнь ждут, что кто-то придёт и снимет ярмо. И некому прийти, кроме нас. Немец не придёт их освобождать — немцу нужна нефть, а не братство. А мы придём за братьями и получим нефть в придачу. Одним движением, паша. Пока окно открыто.