Помещик (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 12

Я открыл рот, чтобы возразить, но он поднял ладонь.

— Молчи.

Я послушался.

Евстахий задумался. Улыбка исчезла, между бровей пролегла морщина. Я сидел тихо, боясь лишним словом спугнуть единственный оставшийся шанс.

Наконец церковник резко поднялся.

— Ладно. Будь по-твоему. Пойдём, сын мой, проведаем заблудшего агнца Сергия.

Я не сразу поверил собственным ушам.

— Сейчас?

— Нет, после Страшного суда, — буркнул Евстахий, поправляя рясу. — Конечно, сейчас. Идём уже.

Смешно семеня, он прошел к двери, и мне не оставалось ничего, кроме как последовать за ним.

Дверь в кабинет Калинина отец Евстахий открыл без стука. Сергей Авдотьевич как раз наливал чай и, увидев церковника, едва не перевернул стакан. Евстахий прошел к столу и без приглашения уселся напротив. Я остался стоять у двери.

— Добрый день, сын мой.

— Добрый день, отец Евстахий, — Калинин поставил чайник на место. Сказать, что он был удивлён — значит, не сказать ничего. — Чем обязан визиту?

— Да дело у меня к тебе есть, сын мой. Дошли до меня слухи, что несправедливость творится. Вот явился я, чтобы её исправить.

Калинин бросил на меня быстрый злой взгляд и снова повернулся к Евстахию.

— Если вы о деле с выморочными крестьянами между помещиками Дубравиным и Козодоевым, то никакой несправедливости здесь не происходит. Ровно наоборот — происходит её исправление. Покойный помещик Березин был должен определённую сумму помещику Козодоеву, помер, не оставив наследников, а долг отдавать некому. Значит, оставшееся имущество должно перейти в счёт уплаты долга. Всё по закону.

— А я говорю — есть несправедливость, — спокойно ответил Евстахий.

Он смотрел на Калинина не мигая. Тот выдержал взгляд, но выглядел как-то очень уж нервно. Между этими двумя явно что-то было. Что-то такое, о чём Сергей Авдотьевич предпочёл бы не вспоминать.

— Раб Божий Александр сирот приветил в годину лихую, — продолжил Евстахий тем размеренным голосом, которым, должно быть, читал проповеди. — Дал им хлеб и кров. Богоугодное дело сделал. Люди живут, работают, Господа славят. А ты сейчас хочешь снова в нужду их загнать, в угоду ростовщику.

— Михаил Васильевич не ростовщик, а законный кредитор покойного Березина, — сухо поправил Калинин.

— Ростовщичество, сын мой, тоже грех, как его ни назови. Как и азарт, который толкает человека в ростовщические объятия.

Услышав слово «азарт» Калинин едва заметно вздрогнул.

Евстахий словно бы не заметил этого, продолжая говорить тем же размеренным тоном.

— Карты, падшие женщины, вино… Всё это ведёт нас к геенне огненной. И избавить себя от мук адских можно лишь покаянием да делами богоугодными.

Каждое слово ложилось аккуратно и точно. Азарт. Карты. Падшие женщины. Калинин краснел всё сильнее, а я с интересом наблюдал, как неподкупного чиновника медленно поджаривают на воображаемом костре.

Пока воображаемом — с отцом Евстахием в таких делах нельзя было быть уверенным окончательно.

— А что такое богоугодное дело, мы с тобой уже выяснили, — продолжил церковник. — Так что подумай, сын мой. Не иди на поводу у лукавого да козлоногого. Этот путь тебя в райские кущи не приведёт. Ты понял меня?

Калинин сидел, стиснув зубы и глядя в стол.

— Понял.

— Вот и хорошо. За сим я тебя покину. А ты сделай так, как угодно Богу.

Евстахий поднялся. Калинин тоже было дёрнулся со стула, но церковник уже повернулся к двери. Проходя мимо меня, он коротко кивнул и вышел в коридор.

Я остался.

Несколько секунд Калинин сидел совершенно неподвижно. Затем зло схватил счёты, бухнул их на середину стола и принялся с остервенением щёлкать костяшками.

Я терпеливо ждал.

— Налог на крестьян, уплаченный в казну двадцатого числа апреля месяца, составлял сто восемьдесят рублей серебром, — процедил он наконец.

Я хмыкнул, достал кошель и начал отсчитывать монеты. Не спеша, демонстративно. Выкладывал на стол ровными столбиками, один за другим. Калинин следил за моими руками с таким выражением, будто это не деньги были, а ядовитые змеи.

Когда нужная сумма была отсчитана, я убрал кошель, сложил руки на груди и отступил на шаг.

Сергей Авдотьевич смёл деньги в ящик, вытащил лист и принялся писать. Поставил дату едва ли не месячной давности, и с такой силой шлёпнул печать, что стол вздрогнул. Затем он взял готовую бумагу, скомкал её и бросил на пол.

Я вскинул брови. Это чего он ещё задумал?

Калинин несколько раз наступил на комок каблуком, поднял, расправил и бросил передо мной. Лист был мятый, пыльный и выглядел так, будто действительно провалялся где-нибудь под шкафом не меньше месяца.

— Бумага вот только где-то затерялась, — всё так же сквозь зубы сообщил Калинин. — Насилу нашли.

— Ну, хорошо, что хоть нашли, — в тон ему ответил я, — я взял документ. — То хорошо, что хорошо кончается.

Бумагу я прочитал внимательно. Дата, сумма, количество людей — всё было на месте. Налог приняли ещё двадцатого апреля, задолго до заявления Козодоева. Значит, валуйковские крестьяне уже были закреплены за мной. И его приказчики со своими писульками могут идти лесом.

А мне большего и не надо.

Я аккуратно разгладил лист и убрал во внутренний карман.

— Премного благодарен, Сергей Авдотьевич. Очень рад, что такая важная бумага всё-таки нашлась. Спасибо за содействие в… поисках.

Калинин молчал.

— Вы, как будете мимо Малого Днища проезжать, не проезжайте, — продолжил я самым дружелюбным тоном. — Заворачивайте в гости. Посидим, пообедаем, угостимся, так сказать…

— Всенепременнейше, — процедил он и уткнулся в лежавшие перед ним бумаги, всем видом показывая, что разговор окончен.

— Счастливо оставаться, Сергей Авдотьевич.

Ответа я не дождался. Вежливо поклонившись, я вышел в коридор и мягко прикрыл дверь.

И в ту же секунду дверь содрогнулась от удара, а следом послышался звон разбитого стекла.

Я хмыкнул. Похоже, господин секретарь запустил в дверь чернильницей. Устал, наверное. Переработал. Переутомление — оно очень плохо на нервах сказывается. Вот же бедолага…

Я широко улыбнулся и направился к выходу, едва не насвистывая.

Пора было возвращаться домой.

И на этот раз — с победой.

Глава 7

На выходе из канцелярии я увидел отца Евстахия.

Церковник стоял возле наших лошадей и о чём-то негромко беседовал с Петри. Тот слушал внимательно, чуть склонив голову, а при моём появлении выпрямился и посмотрел в мою сторону. Евстахий обернулся следом и замолчал.

Я невольно нахмурился.

Не хватало ещё, чтобы святой отец начал выпытывать у Петри подробности моей жизни в Малом Днище. Не то чтобы я занимался там чем-то предосудительным… По крайней мере, на людях. Но церковники отличаются удивительной способностью найти грех даже там, где нормальному человеку и искать бы в голову не пришло. Ему что, соглядатая в лице Спиридона не хватило, что ли?

Впрочем, я тут же себя одёрнул. Отец Евстахий только что вытащил меня из такой ямы, откуда самостоятельно я выбирался бы долго, и не факт, что успешно. Кабы не его помощь, вернулся бы я домой с пустыми руками.

А теперь во внутреннем кармане лежала нужная бумага.

Я подошёл к ним, забрал у Петри повод Буяна и искренне произнёс:

— Спасибо вам, отче. Вы не представляете, насколько я вам благодарен.

— Благодарность оставь для Господа, сын мой, — ответил Евстахий, добродушно улыбнувшись. — А мне ты теперь должен услугу.

Моя рука замерла на луке седла.

Так и знал.

— И о какой же услуге идёт речь? — осторожно спросил я.

Улыбка церковника стала шире, а в маленьких глазах появился цепкий блеск, который мне решительно не понравился.

— Об этом ты узнаешь, когда я о ней попрошу.

Вот теперь всё окончательно встало на свои места. Бесплатно церковь, судя по всему, занималась лишь спасением душ. Да и то… А я, стало быть, снова подписался на работу, даже не поинтересовавшись условиями.