Громов. Хозяин теней 9 (СИ) - Демина Карина - Страница 63

Все беспокоятся…

Раз-два…

Выезд.

И лаборатория. Гостиная, в которой цветов нет. Шувалов-старший. Склянка в его руке.

— Выпейте. Давайте…

От склянки разит тьмой и болью, но я пью. Вкуса не ощущаю, точнее его нет сперва, а потом приходит, такое… как тухлой воды глотнул. Но сила, которой насыщен раствор, проваливается. И Тьма радостно впитывает её. Эта сила дает больше, чем вся теневая мелочевка, которую получается выловить в школе. А значит, буду пить.

— Что за… дрянь такая? — я вытираю губы.

— Вам действительно хочется это знать?

Шувалов похудел. И элегантный костюм висит на нем, как на вешалке. Щеки провалились, а взгляд бешеный, с толикой безумия. И сила его клубится.

Её много.

— Можно? — я тяну руку.

— Буду даже благодарен, — он протягивает свою. Пальцы бледные, холодные, в мелких шрамах. Шрамы уходят выше, под рукав. И ещё они свежие. Мелкие затянулись, но там, под манжетой, скрываются и другие. Красные, вспухшие. Главное, что Тьма, очнувшись от спячки, выглядывает, чтобы сожрать всю эту такую лишнюю для него, но нужную ей, силу. И встряхивается.

— Так тяжко приходится? Извините…

Тяжко.

Потому и худоба. И даже не в ней дело, а в том, что костюм висит. Значит, нет времени подогнать по фигуре или сшить новый. И Шувалов криво усмехается, но снисходит до объяснений:

— Взрыв был. Поздно нашли заряд. Комбинированный. Гремучий студень и кое-что с той стороны. Но большую часть силы получилось поглотить, — Шувалов поправляет манжет, точнее тянет его, чтобы прикрыть шрамы. — Правда… скажем так, это имело свои последствия.

Тьма урчит.

И та штука, которую я выпил, пусть и дерьмовата на вкус, но тоже ей нравится. Я чувствую её сытую расслабленность.

— А все-таки… — я указал на склянку. — Что за…

— Это… это, скажем так, ещё одна вещь, которую порой приходится делать тем, кому случилось родиться с темным даром, — Шувалов повернул пузырек. — При беседах с мертвецами вы присутствовали, но… иногда можно поймать душу, когда она ещё не отделилась от агонизирующего тела. Привязать к нему. И тогда уже состояние тела не будет иметь значения. Для некроманта.

То есть, при правильном подходе, самоубийство от следствия не спасёт?

— Этот человек принес бомбу к дверям моего дома. Дома, в котором была моя жена, — а вот от этого тона и меня пробрало. Покушение на себя Шувалов, конечно, не простил бы, но отнесся бы к нему с пониманием. А вот его супруга — дело иное. Тут уж никакого понимания. — Он убил курьера от военного ведомства, чтобы завладеть его одеждой и пропуском. Тот мальчик был вашего возраста. А его закололи. Убийца положил в портфель бомбу. И принес. Меня ждал. Он думал, что пожертвует жизнью, избавив мир от такого ужасного существа…

Что ж, как понимаю, жизнью он пожертвовал.

И судя по оскалу, не только ею.

— Он не учел, что некромант, во всяком случае опытный, почует след недавней смерти. Даже не так… смерти сейчас много. Но есть разница между тем, как и кого убиваешь… правда, тут действительно нужен опыт. Насмотренность, — Шувалов двигал пальцами, и шрамы зашевелились. — И когда я почуял пролитую недавно кровь… я успел воспользоваться артефактом. Правда, и он понял… и взрыв состоялся.

— Ваша супруга…

— Она не пострадала. Она находилась в другой части дома, но… это не имеет значения.

— И вы его…

— Не я. Взрыв. Но я успел… пусть и ценой щита, так что… — шрамы застыли. — Немного посекло, но я успел. Закрыл его. А душа, запертая в агонизирующем теле, испытывает сильные мучения, тем паче что для неё этот момент агонии растягивается до бесконечности. И, страдая, она выбрасывает силу вовне. На этом, в принципе, многие запрещенные ритуалы были основаны. Правда, там не искали умирающих, а доводили до нужного состояния пытками. Но грешно было не воспользоваться случаем. Я собрал силу и поместил её в носитель.

Меня замутило.

— Дима знает? Про бомбу?

— Да. Я бы предпочел отправить супругу в поместье, но она воспротивилась. Одна надежда, что скоро все закончится.

Скоро ли?

Раз-два-три…

И Евгений вылавливает меня в саду. В беседке сыро и холодно, пусть даже осень дарит пару солнечных дней. Поэтому наш разговор краток.

Я жалуюсь на жизнь.

Он внушает мысль, что та — дерьмо, но потом станет лучше. Главное — верить ему. Ну и отца любить, само собой…

Раз и два…

И крики мальчишек-газетчиков нарушают осеннюю тишину.

Германский заговор!

Покушения! Террористы получают деньги из-за границы! Продажные министры…

И три.

Роспуск Думы, которая выступила против Государя, потребовав создать комиссию, контролирующую процесс расследования.

Стачки.

И попытка бунта в Кронштадтском полку, где пошел слух, что вот-вот начнется война, куда полк и перекинут. Офицеры.

Оружие.

Кровь и прорыв. Бунт подавлен. Прорыв закрыт. А мы раз-два-три, танцуем, кружимся и приседаем под внимательным взглядом Француза. Я впервые вот задумываюсь, почему он Француз-то?

Хотя…

Какая разница?

Открытие выставки.

За день до него доставляют новую гимназическую форму, которая сшита по меркам и потому сидит отлично. Но Георгий Константинович лично проверяет, чтобы гимнастерки были застегнуты на все пуговицы, чтобы пуговицы эти блестели, и козырьки кепок блестели, и ботинки тоже.

И вообще, дай ему волю, он бы и нас чем-нибудь этаким натер, для пущего блеска.

Нас немного.

Я вот.

Метелька, которого я записал в помощники, сказав, что кому-то да нужно будет тягать плакаты, пачки с распечатанными листовками и прочую ерунду, чтобы мы не отвлекались.

Серега с Елизаром и сосредоточенным до невозможности Афанасием Воротынцевым. Он прижимает к груди тубу с чертежами. А вот сам артефакт доставят из Демидовского особняка, как и кресло, и что там ещё.

Орлов, Демидов и невозмутимый Шувалов с Зевсом, которого просто невозможно оставить в стороне. Но возможно обрядить в шелковую попону с гербами Шуваловых. Смотрится он одновременно и страшно, и смешно.

И кто-то хихикает…

— Серьезнее! — Евгений Васильевич ради такого дела выходит провожать нас. — Не забывайте, что вы — лицо школы!

Киваем.

Рожи сосредотачиваем, изображая работу мысли и вдохновение. Не знаю, насколько уж получается, но директор вздыхает и одаривает нас напутственным словом.

Евдокия Путятична в нарядном синем платье сама на себя не похожа. И мы замолкаем, а Орлов толкает Шувалова в бок и что-то тихо говорит. Тот качает головой. И снова вокруг поднимается суета, потому что Георгий Константинович решает проверить, все ли коробки вынесли на крыльцо, и всё ли в эти коробки сложили.

Едем.

Несколько машин.

И охрана, само собой. В первую садятся Евдокия Путятична с Георгием Константиновичем, да и латинист с ними, уж не знаю, на кой он нужен.

А там уже и мы… день на редкость солнечным выдался, будто Петербург вдруг спохватился, что осень-то — это не всегда мрак и холод. Нет, холод был. Ночь посеребрила стены домов изморозью, остатки льда виднелись и в лужах, но сами они отражали солнечный свет.

И окна.

И вовсе город вдруг показался чистым да ярким. Захотелось поверить, что это не просто так, а предзнаменование, то самое, настоящее, говорящее, что всё у нас будет хорошо.

— Сав, а Сав, — Метелька дернул за руку. — А тебе… ну… он… передавал?

— Евгений? Нет, — я покачал головой. — Мы виделись пару раз…

Он зачастил в гости к Евдокии Путятичне, будто и вправду очарованный ею. Цветы. Конфеты. Прогулки вокруг школы. И тут же — короткие встречи со мной, которые приносили ему головную боль, а ещё уверенность, что всё идет своим чередом.

Мне же давали силу подкормить Тьму.

И все это снова казалось ненастоящим. Игрой, в которую меня втянули.