Громов. Хозяин теней 9 (СИ) - Демина Карина - Страница 6

— Он не звонил?

Метелька покачал головой и, поднявшись, глянул на меня. Уходить ему явно не хотелось.

— Ты… лежи, да?

— Лежу, — сказал я, возвращаясь на подушки. — Куда я денусь…

Лег на подушки, руки сцепил на груди, пальцами шевелю, радуясь такой простой возможности.

— Тьма, — тихо позвал я. И тёплый толчок в груди стал ответом. И обида. — И ты тоже. Вы мне оба нужны.

Что-то подсказывает, что ни хрена этот Евгений не целитель. Но в госпитале он держался свободно. О Татьяне вон знает. О помолвке её. Значит, где-то здесь, рядом крутится.

— Человек. В коридоре, — я говорил шёпотом, хотя в этом не было нужды, но я хотел говорить. Образ всплыл в памяти. — Узнаете?

— Да. Жрать? — уточнила Тьма деловито. И я вздохнул, чувствуя преогромное желание согласиться. Всё-таки жив был ещё пережитый ужас.

— Нет… найти. Но не приближаться.

Внешность… внешность — это не примета, если менталист, то внешность может внушить любую. Но тени смотрят не глазами. А они были со мной. И видели этого поганца. Так что, если он здесь, то найдут.

А дальше…

— Наблюдать. Показать. Мне. Вы как?

Призрак, выбравшись, заворчал. И до меня долетело ощущение тревоги, беспокойства.

— Всё хорошо, — я положил руки туда, где ощущал тепло. — Выберемся.

Подумал и добавил:

— И всех сожрем.

Потому что ну их… тварей.

Николя вошёл быстрым шагом и, махнув Метельке к двери, велел:

— Рассказывай.

— Скажите, а у вас есть целитель по имени Евгений? Такой… — я понял, что не способен описать его. Вот вроде бы лицо видел, ясно, и помню, что видел, но описать?

Не получается.

То ли высокий, то ли низкий. То ли толстый, а может, наоборот, худой. Или вот обычный. Стало быть, и без копания в моих мозгах не обошлось. Но Николя снял очки, глянул на меня и ответил:

— Нет. Ни одного целителя по имени Евгений в госпитале нет.

Так я и думал.

Целитель — это непросто. Целитель — это ответственность. И вряд ли менталист справится с ней. Но в госпитале помимо целителей хватает народу. Причём с его умениями личины можно и менять.

Сегодня он санитар или как тут называют их.

Завтра — пациент.

Послезавтра…

До послезавтра, надеюсь, этот урод не дотянет. Или… надо сперва выяснить. Мало ли. А то вдруг с менталистом грохну и всех, в чьих мозгах он покопался. Нет, в теории не должно бы, уж очень тогда хрупкой система выйдет, но всё-таки лучше спросить.

И да, учиться… учиться, учиться и ещё раз учиться.

— Что за он? — поинтересовался Николай, заодно взяв меня за руку. Пошевелил моими пальцами, заставил сжать его ладонь, разжать, скрутить фигу.

И левой рукой проделать то же самое.

Вытянуть обе и, закрыв глаза, коснуться носа.

Улыбнуться.

Скорчить рожу. В общем, осмотр — дело такое, глубоко творческое. И я не капризничал, потому как хорошо помнил, каково это, быть запертым в теле. Да у меня и сейчас от воспоминания давление подскакивает. Но всё заканчивается, и судя по тому, что Николя выглядел довольным, жить я буду и в целом неплохо.

— Сядьте, — я оставил Призрака у дверей, а вот Тьма высунулась дальше. — У вас тут… как бы… менталист.

Рассказ мой краткий Николай Степанович слушал крайне внимательно. И хмурился. И мрачнел. И на дверь косился. О папеньке я рассказывать не стал.

Просто… встреча.

С одним из философов, который моею особой заинтересовался. И о просьбе его. О проклятии, что было не совсем проклятьем.

В конце концов, это ведь важно. А что до папеньки… успеется.

— Ясно, — произнёс Николай Степанович. — А я ещё удивился, что вам в кладовой понадобилось. Метелька толком объяснить не может, хотя привёл сразу. И да, пожалуй, взгляд у него был рассеянным. Речь путалась. Я, признаться, решил, что от волнения, но если менталист…

Николай Степанович снова оглянулся на дверь.

— Сейчас тут никого, — сказал я. — Тени приглядывают. И они его узнают. Я вот лица не помню, но им лица не нужны.

— Только без глупостей.

— Приближаться не стану, но присмотрю.

Потому что он — это ниточка к отцу. А мне очень надо до папеньки добраться. Причём раньше, чем он доберется до Тимохи с Татьяной.

— Понять бы, за какой маской он скрывается.

— Он не целитель. Целительская сила отличается от прочих… и нет, он не рискнёт выдавать себя за целителя, — Николай Степанович подтвердил мою догадку. — Слишком высок шанс, что ему придётся иметь дело с больными, а болезни внушением не лечатся. И да, он может отвести взгляд двоим или троим, возможно, что и большему количеству людей, если силён. Но всё одно возможности ограничены. И само использование дара утомляет. Чем больше объектов, тем выше нагрузка. Я вот легко справлюсь с одним пациентом средней тяжести, с двумя — тоже, а вот трое и выше… нет, не получится. Во-вторых, целители… скажем так, учатся контролировать свой разум. Это позволяет защититься от тяжёлых эмоций, которые неизбежны при работе с людьми, особенно с больными. Подобное умение позволяет сохранить свой разум и не выгореть, а заодно делает нас менее восприимчивыми к внешнему воздействию.

Даже так?

Очень интересно.

— А об этом знают? — уточнил я.

— Не уверен, но… менталист, как мне кажется, должен уметь оценивать восприимчивость объекта к дару. Это в целом свойство любого дарника. Огневик будет чувствовать пламя и, если можно выразиться, горючесть разных материалов, воздушник — воздух. Карп Евстратович буквально на инстинктивном уровне понимает, как поставить щит в тех или иных условиях.

А менталист — кто и как отреагирует на внушение.

— Есть мнение, что это — неосознаваемая разумом часть дара, — Николай Степанович поднялся. — Общая для всех дарников.

Я призадумался.

А со мной тогда как? Или… я пока не попадал в условия, когда должен был что-то там оценивать? Или попадал, но было уже не до оценки? Или оценивал, но сам того не понимал. Ладно, потом разберусь.

— А вот просто находиться в госпитале — несложно. Тут, к сожалению, всегда множество людей. Персонал. Пациенты. Их родные и близкие. Охрана… нет, туда он тоже не полезет, если умён. У гвардии могут оказаться амулеты, даже не защитные, но реагирующие на использование силы в определённых частотах.

Николай Степанович выдохнул.

И добавил:

— Возможно, искать его уже нет смысла. Он вполне мог уйти.

— Нет, — я покачал головой и понял, что полностью уверен в сказанном. — Он не скрылся… он тут. Наблюдает.

И за мной.

И за ним. И за Тимохой. А ещё и за Татьяной. Это его взгляд она ощущала. А наблюдателя не заметила, потому что смотрел издали. Или всё-таки отвёл взгляд?

— Он уверен, что я его не узнаю. Метелька вовсе не вспомнит. Как и ваша Авдотья Никитична.

Дёргать почтенную даму смысла вовсе нет. Только напугаем.

— Но о том, что тени тоже видят, он не знает.

Кстати, о тенях, по крайней мере одной, папеньке должно быть известно, но вот о том, что это за тени…

— А он мог воздействовать на… — я мысленно перебирал кандидатуры, понимая, что много их. И каждый — потенциальная брешь.

— На Алексея Михайловича? Исключено, — Николай Степанович понял, чего я опасаюсь. — Никто в здравом уме не рискнёт связываться с неизвестной силой.

— В здравом, — проворчал я.

— Ну, то, что Философы творят безумные вещи, не исключает способности мыслить и оценивать риски. Он выбрал бы цель попроще… да и бывает Алексей Михайлович здесь крайне редко. И не остаётся один. Не самая удобная цель.

— Карп Евстратович?

— Или ваши друзья. Но здесь опять же, всё упирается в силу и способности. Авдотья Никитична — женщина пожилая и дара лишена. Внушить что-либо ей несложно. Особенно, если надеть халат.

— А халат при чём? Или у вас какие-то особые халаты?

Николай Степанович приподнял полу.

— Обыкновенные. Но халаты носят целители. Или помощники целителей, которых Авдотья Никитична безмерно уважает. А значит, и доверяет. Внушить же что-либо тому, кто тебе доверяет, много проще, чем тому, кто насторожен.