Громов. Хозяин теней 9 (СИ) - Демина Карина - Страница 58

— Метелька, пиши, — произнес я шепотом. — Хоть на руке…

А на той стороне не спешили отвечать. Мы вместе слушали гудки. и с каждым Евгений Васильевич раздражался все сильнее.

Но вот вздохнул и сказал:

— Долго ты… я же просил… да, понимаю. Мне это тоже все… но осталось недолго. Она готова. Как договаривались. Завтра… да, к полудню. Белая роза. И постарайся не выжечь ей мозги. Их там и так немного осталось… Так что не лезь напрямую. Постарайся мягко. Не столько воздействием, сколько просто человеческим отношением. Она чувствует себя виноватой, на этом и играй… обещай связь со старыми друзьями. Внуши доверие… и да, симпатию тоже. Девочка очень давно одна, а это для психики не проходит бесследно. Но крайне аккуратно… у неё весьма нестандартная реакция на прямое вмешательство. Да, я пробовал и без релаксанта в принципе работать смысла нет. Так что давай, шевели мозгами и сам здесь не светись. Пригласи на свидание, на другое… на выставку вы должны пойти вместе… нет, жандармерии есть чем заняться и без этой дуры… да. Не подведи, Женечка. Это в твоих интересах, если ты и вправду хочешь выбраться из того дерьма, в которое вы вляпались. Другого шанса у нас не будет…

Евгений Васильевич положил трубку и несколько мгновений сидел, сцепив руки. Сам он застыл, и лишь большие пальцы двигались, описывая окружности один вокруг другого. И вся фигура директора выражала крайнюю степень задумчивости. Но вот он мотнул головой, поднялся с кряхтением и, подойдя к Евдокии, тронул ее за плечо.

— Дорогая, как ты себя чувствуешь?

— Я? — она моргнула. — Я… я себя… простите, я кажется, уснула…

— Ничего страшного. Ты просто устала, — он снова изобразил улыбку.

— Нет, нет, это…

— Устала и потратила много сил. Ты совсем себя не жалеешь, девочка моя… — голос его был полон сочувствия, но вот я этому сочувствию ни на грош не верил. — Вот и расслабилась, уснула… как себя чувствуешь?

— Н-неплохо… голова немного кружится.

— Это после сна. Надо больше отдыхать, Евдокиюшка. Отправляйся-ка к себе и ложись спать. Считай, что это приказ. Ясно? Дойдешь сама? Или проводить? Вот и замечательно… иди. И хорошенько подумай о том, что я тебе сказал.

Прозвучало приказом.

Глава 26

Глава 26

В первый период моей жизни была доля романтического: до шести лет я и мать моя по ее мужу и моему отцу считали себя дворянами и жили в довольстве. На седьмом году жизнь моя не только ухудшилась, но была периодом тяжелых страданий. Брошенный отцом, я с матерью стали крепостными светлейших Волконских, хотя добрых и гуманных владельцев; но все-таки двадцать лет лучшего возраста прошли в крепостной зависимости. К тому же после смерти матери в 14 лет остался круглым сиротою без всяких средств.

И. М. Кабештов. Моя жизнь и воспоминания, бывшего до шести лет дворянином, потом двадцать лет крепостным[1]

— Проклятье в норме, если можно так сказать, — пальцы у Шувалова-младшего холодные. Да ледяные просто. Главное же, и они умудряются пробраться под кожу, чтобы прощупать внутренности. А без снотворного ощущения еще те.

Но я терплю, стиснув зубы.

— Слушай, так выходит, что Евгений Васильевич на самом деле Роземский? — поинтересовался Орлов, который за манипуляциями Димки наблюдал с интересом.

Демидов занял место у двери, перегородив проход, так, сугубо порядка ради чем из действительной необходимости.

— Не уверен, — я покачал головой. — С одной стороны, вроде бы как да… с другой, почему-то чувство, что и он тут не главный. Как-то вот… сам не знаю, почему.

— Евгений Васильевич при школе уже лет двадцать как. Если и меньше, то ненамного. И он никогда не был целителем. Так-то оно вроде бы и не мешает, но… но все равно. Он еще учителем начинал, — Орлов сидел на полу, раскатавши чертеж с проектом нашего кресла, опытный образец которого был практически готов. Точнее изначально он был готов, но после того, как кресло поставили в машину и посадили в него живого ребенка, исключительно для понимания, как оно будет в реальности, выяснилось, что ремни расположены не так удобно, как нам представялось. Застегивать и расстегивать их еще та морока, да и изголовье высоковато…

В общем, теперь в чертеж вносились правки.

Орлов предложил презентовать кресло вместе с новым автомобилем, который выставят Орловы, а Шувалов — посадить в него куклу, такую, в размер ребенка, и ее тоже нужно было найти…

— Именно, — сказал я. — Не стыкуется. Роземский был помощником этого… которого считают главой Философов. Он физически не сумел бы объединить две роли.

Постоянно быть рядом с тем, кого все считали его наставником и начальником, и учить детишек. Так что Евгений Васильевич, без сомнений, менталист, но… он не Роземский.

А кто тогда?

Не знаю. Пока.

— А с Евдокией что делать будем?

— Ничего, — сказал я. — Что бы там он ни наворотил, нам с этим точно не разобраться. Доложим. А там пусть старшие думают.

Никита с Яром переглянулись. Орлову идея, кажется, не нравилась.

— Он прав, — веско произнес Демидов. — Пока ей самой ничего особо не угрожает…

— Только выжженные мозги.

— Если мы полезем разбираться и задавать вопросы, то куда скорее их выжжем… выжгем? Слушай, как правильно?

— Правильно — не лезть, — Шувалов пошевелил пальцами, от которых ко мне потянулись тонкие вязкие нити. — Но сама ситуация весьма интересна. Менталистика — очень редкий дар. Я спрашивал отца, он дал кое-что почитать… так вот, менталистов настолько мало, что о них почти никто ничего не знает. Хотя есть и альтернативное мнение, что на самом деле дар встречается примерно с той же частотой, что прочие, что было бы статистически достоверно. Но сам одаренный или не справляется с ним при инициации и сходит с ума. Или… понимает, справляется и скрывает.

Как Евгений?

Как его отец?

И… кто еще? Евгений Васильевич? Кстати, имена одинаковые — это совпадение? Или что-то большее?

— А тут у нас то ли два, то ли три менталиста сразу? — Демидов кивнул. — И два из них точно друг другу родственники…

— Думаешь, что и третий тоже? — Орлов ухватил мысль. — А… тогда откуда?

— Точно не от Роземских, — Шувалов вытер руку белоснежным платочком, а потом уже вытащил из нагрудного кармана плоскую склянку, содержимое которое отливало чернотой. И стоило извлечь пробку, как Орлов спешно заткнул нос, отвернулся, пробормотав:

— Из чего это сделано⁈

— Не думаю, что ты хочешь знать, — Шувалов осторожно накренил склянку, и три капли сорвались в ложку.

— Вестимо, из покойников, — важно ответил Метелька и шею вытянул, чтоб лучше видно было. — Это ж всем туточки известно, что некроманты варят зелья из покойников. Потому на кладбище их и выкапывают. Язык висельника, глаза утопленника…

— Метелька! Мне это пить в конце концов…

— Ага, — Метелька не впечатлился. — Бабка моя рассказывала, что в старом селе, где родня ейного мужа жила, кто-то повадился могилы раскапывать. Вот как кого похоронят, так трех дней не минет, как земля разрытая, а в ней труна[2] разбитая. Сперва даже решили, что упырец завелся. Ну, может, колдун был какой, который крепко прятался и помер, и его схоронили не по обычаю, а как нормального человека. Вот он и воскрес… на всякий случай всех, кого за три месяца хоронили, выкопали и головы поотрубали…

— Блин, а я думал, что вы, Шуваловы, странные, — протянул Орлов. Димка же только хмыкнул и вытащил вторую склянку, из которой отмерил пять капель.

Метелька меж тем продолжил:

— Вот… ну выяснилось, что это местечковый кузнец решил колдуном стать. И зелье варил, вот из языков как раз, из прочего чего… и из мозгов особенно!

— Ну да, собственных ему, похоже, не хватало… — проворчал Демидов. — И чего сделали?