Громов. Хозяин теней 9 (СИ) - Демина Карина - Страница 48

— Сущность. Энергетическая сущность, связанная с шаманом, точнее в нём воплотившаяся. Впрочем, местные полагали его духом, но… да.

Он вдруг замолчал, как человек, вдруг что-то понявший или догадавшийся.

— Это всё изменило… по возвращении, Илья снова стал сомневаться. И ритуал… я больше не чувствовал его разум. Никто из нас не чувствовал. Это было странно. Очень…

Не Мишкина ли матушка приложила руку?

Как там папенька говорил? Тонкие воздействия? Перемены…

— А что произошло потом?

— Потом… потом он стал сомневаться не только в идеях, но и в Учителе. В некоторых его методах, вернее… мы уже вели работу. И добивались отличных результатов. Да, возможно, где-то мы увлекались, но… эволюция не обходится без жертв. Мы же жертвовали малым во имя великого.

И снова это звучит как лозунг.

— Илья сперва отошёл в сторону. Впрочем, он никогда не обладал должным уровнем развития сознания, чтобы сбросить оковы морали.

Говорю же, хорошим человеком был.

— И Учитель, понимая это, позволил ему заниматься вопросами, которые не требовали… — отец замялся.

— Убивать людей?

— Активной работы. Илья это принял. Некоторое время. Но потом он стал появляться в моём убежище. Спрашивать о работе. О том, чем занимаюсь я. Остальные. Что мы планируем делать. И как это будем делать. И ответы ему не нравились. В его речах появилось мещанское малодушие. Я был вынужден рассказать об этом Учителю.

— А тот?

— Огорчился. Весьма. Он рассчитывал на Илью. Но сказал, что, возможно, природные свойства его дара отторгают связь с другими. И поэтому Илье не место среди нас.

Вот только знал тот много.

— И что произошло дальше? Потом?

Молчание затягивалось. Отец явно не хотел касаться темы, но, вздохнув, произнёс:

— Потом… потом мы узнали, что Илья Воротынцев собирается нас предать.

Как?

Хотя…

— У Учителя везде были друзья. И один сказал, что кто-то из учеников стал часто бывать в храме. И вести весьма долгие беседы со священником. И что тот священник подал прошение в Синод, о встрече с… не суть важно. Главное, что лицо это обладало должной властью, чтобы натравить на нас церковников. Этого мы не могли допустить.

— И это вам сказал Учитель?

— Да. Мы устроили суд. Честный справедливый суд. Единственно возможный среди тех, кто считал себя братьями… и вынесли приговор.

— И ты тоже?

— Да. Мы не имели права на слабость. От нас зависела судьба мира.

Ну да, конечно.

Где уж тут думать о малом или малых. Судьба мира — это серьёзно.

— А он? Что-то сказал?

Молчание.

И сухое.

— Ничего. Его там не было. Мы разбирали факты, исключив эмоциональную составляющую, что и требовало отсутствия Ильи. А ты задаёшь слишком много вопросов. Я начинаю думать, что это чрезмерное любопытство имеет под собой основание, которое… — он запнулся, не закончив фразу.

— Ну… я хочу больше знать о тебе, — я остановился. — Просто… вокруг тебя все умирают! И если я тоже умру?

Чушь полная.

И не умею я притворяться ни ребенком, ни тем паче любящим сыном. Самому от фальши зубы сводит. Но папенька смотрит. Пристально. Не мигая. И глаза напрочь безумные. Поэтому приходится продолжать.

— Сам смотри! Громовы умерли! Все! И дед тоже, а он был здоровым. И тень у него огромная! И потом… Воротынцев пришёл нас убивать! Понимаешь? А я тогда чудом выжил! — стараюсь говорить быстро и с надрывом, и заплакать бы ещё для убедительности.

Или уже перебор?

Всё-таки мне не десять. Но носом шмыгаю, и отец кривится.

— Хватит, — обрывает он. — Я думал ты изжил в себе эту отвратительную плаксивость.

— Я просто боюсь!

Получилось почти натурально.

И всё же ощущение любительского спектакля не исчезло. Нет, как-то театр — это категорически не мой профиль. Ладно, отец, но Евгений… будь он не таким измотанным, явно заподозрил бы неладное.

Может, и заподозрил, кто его знает.

Он-то в этих играх поднаторел.

— Нет причин для страха. Ты должен мне доверять, — отец произнёс это с нажимом.

— Воротынцевы уверены, что ты его убил! Илью!

Вздох.

— Но… если ты мне не веришь, чтобы сказать правду…

— Что изменит эта правда?

Ничего.

Но даст мне ещё немного информации. А информация — это основа основ. И я соплю, всем видом показывая, что не готов отступить.

— Если ты мне не веришь, — ворчу я. — То почему я должен тебе помогать⁈

— Чтоб… — кажется, ещё немного и отец сорвётся. А всё-таки жизнь у него не сладкая, если на таких нервах, если подобной малости хватает, чтобы вывести его из равновесия. — Савелий, ты действительно хочешь знать правду? Зачем?

— Чтобы знать. Ты же тоже хочешь что-то знать, чтобы знать! — идиотский аргумент, но как ни странно, съехавшие набекрень папенькины мозги его воспринимают. И он успокаивается. Причём моментально.

— Истина, — произносит отец важно. — Истина ценна сама по себе.

А у меня появляется мыслишка.

Да, Евгений физически не мог бы контролировать отца постоянно, как и его папенька — воздействовать без перерыва. Но как там рассказывал Шувалов? Они нашли слабое место — самолюбие.

Его интерес к науке.

Помножили одно на другое, тут убрали мораль… смешно, что я о ней вообще думаю. Тот, прошлый я, тоже не особо заморачивался, когда припекало. А теперь вот туда же.

Ладно.

Главное, что перекос начался ещё тогда, более тридцати лет тому. И продолжался год от года. И теперь отец просто-напросто не способен воспринимать действительность адекватно. Не знаю, можно ли считать его в полной мере душевнобольным, тут я не специалист. Но и нормальным человеком его назвать сложно.

А потому и не видит он того, что должен бы.

Не воспринимает.

Для него все остальные — глупцы и ничтожества. Ну, может, не так резко, но просто по смыслу. А я и вовсе, кажется, остался тем напуганным мальчишкой, которого он знал. Для меня это хорошо, но…

А если бы не попались ему на пути Роземские?

Если бы не влезли в мозги?

Ритуалами тайными, идеями о спасении мира? Если бы… каким бы он был? И какую жизнь бы прожил?

— Я заступился за него. Я не верил, что Илья способен на предательство. Я так и сказал, что Учителю, что остальным… и мне было позволено принять решение. Учитель всегда умел слушать других. Он один и слушал…

Щека дёрнулась. И глаза закатились на долю мгновенья, точно кто-то внутри отца потянул за ниточки.

— Я… я не хотел. Я с самого начала говорил, что он не готов. Что не надо. Но принял. Привёл. Рассказал. И я был рядом с ним… он спас мне жизнь. Там, на Севере… когда старый шаман вдруг стал меняться, сбросив человеческую шкуру… когда изнутри полезло нечто такое, чему мы не имели объяснения, названия… я растерялся. Не подумай. Пусть я и был слаб, но я всё равно ходил на ту сторону. И на теней охотился. На иных тварей. Я не трус…

— Не трус, — согласился я. — Ты же не побоялся хмари. А от неё многие куда более храбрые охотники убежали бы.

— Именно, — отец улыбнулся и так, почти по-настоящему. — Я не трус. И не слабак. Я просто другой.

— Изначально.

Если чаще соглашаться с собеседником, он скорее проникнется к вам симпатией и доверием. Люди любят тех, кто соглашается с ними.

— Но там… я оцепенел. Я не верил, что духи существуют, что… там граница мира не лопнула, как бывает с полыньёй, она растворилась, и я вместе с ней. Я услышал многие голоса. И дух говорил со мной. И пусть я не понимал ни слова, но он говорил со мной… а я… я чувствовал, как из меня тянут жизнь, но ничего не мог сделать… да и не хотел. Я вдруг осознал, насколько неудобно и тяжело тело. Что у меня есть крылья. И что стоит взмахнуть ими, и я поднимусь над миром. Стану тем, кем должен… Илья ударил по этой твари. Всем, что у него было. Это позволило мне очнуться… потом мы справились. Вдвоём… втроём, — поправился он. — Истина. Истина изначальна. Истина превыше всего.

Кажется, это было личным его заклинанием.