Горький хлеб (СИ) - Чайка Дмитрий - Страница 9

К исходу недели Рим вздрогнул и зашумел, как море перед бурей. К началу лета пшеница всегда дешевела. Фрументарии сбрасывали прошлогоднее зерно, ожидая нового африканского урожая, но в этом году все пошло не так. Зерно и не думало падать в цене, а потом внезапно подорожало на четверть. Денег у товарищества пекарей уже не осталось. Ни своих, ни заемных. Все они вложены в запасы, и почтенные мужи ходили, не поднимая взгляда. Вдруг коллеги-пекари заметят счастливый блеск в глазах и донесут. Не оберешься тогда проблем. Придут писцы из коллегии и обыщут пекарню. Они, конечно, ничего не найдут, но все одно придерутся к какой-нибудь мелочи и наложат штраф. Нет! Как сказал Марк, деньги любят тишину. И пекари прониклись простой мудростью этих слов.

А сам Марк снова стоял перед архидьяконом Целестином, который с видимым удовольствием сводил баланс церковной кассы. Был он сторонником жесткого порядка в делах, и двойная запись привела его в полнейший восторг.

Аскетичные покои архидьякона ничуть не похожи на кабинет сибарита Евлалия. Кроме стеллажей со свитками и восковыми дощечками здесь почти ничего нет. Скамья да крест на стене. Вот и все.

— Зачем пришел? — благосклонно спросил архидьякон, щелкая новым, невиданным в Риме абаком. Вместо палочки с камнями перед ним лежал деревянный короб с железными спицами и круглыми костяшками. Считать на таком оказалось намного удобней, и господин архидиакон гонял костяшки туда-сюда, радуясь, как ребенок. Тут ведь для каждого разряда своя строка. Можно даже дроби считать. Но поскольку отец архидьякон с дробями не дружил, то четырех спиц ему хватало за глаза. Тысячи, сотни, десятки и единицы. И одна — на двадцать четыре горошинки. Для силикв.

— Угодил ты с подарком, сын мой. — спросил Целестин, оторвавшись от счетов. — Какая хорошая штука! Неужели и этому тебя беглый грек научил?

— Нет, святой отец, — покачал головой Марк. — У купца-сирийца подсмотрел и себе сделал такие. Удобно.

— Чего пришел? — спросил архидьякон. — По долгам еще рано платить. А по другим делам у меня к тебе вопросов нет. Хлеб вовремя сдаешь, и качества хорошего.

— По качеству и пришел поговорить, святой отец, — поморщился Марк. — Цена на зерно вверх пошла. Говорят, неурожай будет в Африке. Может, ячмень в хлеб добавлять будем?

— Да-а, — поскучнел Целестин. — Из наших имений вилики (2) то же самое пишут. В Италии вроде хорошо все, а на юге Сицилии плохой урожай ждем. Горек хлеб милостыни. Неужто еще горше сделать его придется?

— Я предлагаю людей бобами кормить, святой отец, — склонил голову Марк. — Хотя бы через раз. Вдруг хлеба не хватит на всех. А я боюсь, его не хватит. Когда урожай плохой, вдов и сирот только больше становится.

— Как бобами? — растерялся тот. — Как они бобы есть будут?

— Можем с термополиями договориться, — ответил Марк. — Они приготовят. Церковь поставит бобы и будет тессеры выдавать на еду. Одна тессера — один обед.

— Сложно, — поморщился Целестин. — Ты что, думаешь, у меня дьяконы все такие, как ты? Ошибаешься, Марк. Есть те, что разумом своим подобны колоде мясника. Они в твоих тессерах заблудятся, как в лесу. Из них половина считает на пальцах, и то еле-еле.

— Ну и зачем вы их держите? — осмелился спросить Марк.

— Так других-то нет, — развел руками архидьякон. — Иди, сын мой. Я поговорю с блаженнейшим. Может, и сделаем так. Но только в Субуре, под твоим присмотром. Хотя мысль разумна… Бобы могут многим помочь. Когда хлеба нет, то и миска чечевицы в радость.

Марк вышел из Латеранского дворца, насвистывая какую-то легкомысленную песенку. Вышел на Остийскую улицу, поднялся к форумам и повернул на Аргилетум. Около лавки Зои народу не было, отчего, положа руку на сердце, там никто не страдал. Напротив, семейство высыпало на улицу, пользуясь короткой передышкой. Зоя сидела на табурете и обмахивалась подолом заляпанного хитона. Ее сыновья гоняли камушки по мостовой, азартно вопя.

— Как дела, Зоя? — спросил Марк, потрепав по головам мальчишек, бросившихся обниматься.

— Да ума лишусь скоро, — с тоской сказала та. — День и ночь горелый жир нюхаю. Как сам думаешь? Эх, где мои шестнадцать…

— Что, снова шлюхой пошла бы? — засмеялся Марк.

— Даже не сомневайся, — кивнула та. — Это уж точно лучше, чем день-деньской чебуреки жарить. Что там с долгом моим?

— Две силиквы в неделю списываю, как договорились. Еще год, и ты свободна.

— О-ох! — пригорюнилась Зоя. — Вот ведь барана родила я! Он людей режет, а мне теперь плати. Куда бы его деть, бестолкового!

— В церковь отдашь? — прищурился Марк. — Глядишь, дьяконом станет. Он грамотен, счет знает. Если захочешь, я замолвлю словечко.

— В церковь? — Зоя глупо захлопала глазами. — Да прямо сейчас забирай! Буду бога за тебя молить! Все не кормить его! Приму пятнадцатый год пошел. Корень мужской, как у коня вырос. Нечего у матери на шее сидеть.

— Поговорю с отцом Филиппом, — сказал Марк, лелея в душе самые гнусные замыслы.

Такого мужа он своей сестре не желал, а та как будто рогом уперлась. Подавай ей Прима, и все тут. А чего Марк не умел ни в той жизни, ни в этой, так это отказывать тем, кого любит. Хуже этого нет ничего. Он уже почти дошел до дома, как встретил Флавия Виктора, который шел в ту же сторону. Адвокат приветливо поднял руку и сказал.

— У меня есть необычные вести, друг мой. Помнишь, ты просил все разузнать про дома Меммиев. Так вот, они принадлежат разным людям. Никто не захватывал землю сенатора. Сделки по ним зарегистрированы надлежащим образом.

— Как это? — удивился Марк.

— А так, — развел руками адвокат. — Этими домами совершенно законно владеют уважаемые люди. Не грабители, не поджигатели и не разбойники из Субуранских переулков. Они гораздо опасней. Это те самые люди, которые хорошо знают законы Рима.

1 Новациане — одно из множества раскольнических течений в Риме. Согласно учению Новациана, так как Церковь есть общество святых, все падшие и совершившие смертные грехи после крещения должны быть извергаемы из неё и ни в каком случае не могут быть приняты обратно. Церковь не может прощать тяжких грешников. Если же она их прощает и принимает обратно, то сама делается нечистой. Папа Целестин I отобрал у новациан все церкви в Риме, вынудив их собираться в домах.

2 Вилик — управляющий имением. Часто вольноотпущенник или раб. В описываемое время классические латифундии с сотнями рабов уже практически исчезли. Пашню отдавали в аренду колонам, прикрепленным к земле, но лично свободным крестьянам.

Глава 5

Жизнь в Риме изменила британского адвоката Флавия Виктора окончательно и бесповоротно. Лишившись богатой практики и уютного дома, он стал смотреть на окружающую действительность с несвойственным ему раньше цинизмом. Наивная и благодушная доброта, которую он мог позволить себе в Лондинии, здесь выглядела сущей глупостью. Город был жесток к чужакам. Он принимал в свою безразмерную утробу всех без разбора, но большую часть или извергал из себя, или переваривал, оставляя лишь кости. Из пришлых успеха добивались единицы. Только самые умные, наглые и беспринципные. А ему… А ему просто повезло. Он встретил нужных людей в нужное время. Это не настоящий успех, а случайность, внезапный каприз Фортуны. И адвокат, будучи человеком неглупым, понимал это прекрасно. Оттого и ходил невеселый, приводя в недоумение жену. Та, напротив, произошедшим в их жизни переменам была весьма рада.

Клавдия моложе на десять лет, и все еще хороша собой, хотя подарила ему двух сыновей. Виктор позволил себе слабость, когда его первая жена умерла в родах. Он женился по любви. Преуспевающий адвокат мог позволить себе и не такую причуду. Вот и сейчас он смотрел на правильный овал ее лица и точеный носик, и не мог оторвать глаз.

— Да что с тобой? — недоуменно спросила Клавдия. — Почему ты в унынии? Мы под крышей инсулы от холода тряслись, но ты и там иногда шутил. Не гневи бога, супруг мой. Ведь у нас все хорошо, а уныние — искушение Нечистого.