Горький хлеб (СИ) - Чайка Дмитрий - Страница 18

— Пусть этот человек придет к нам на обед, — продолжила Сабина, в свойственной знати милой манере говоря о присутствующих в третьем лице. Этой привычкой обладали все нобили Рима.

— Дочь моя! — Евдоксия пошла багровыми пятнами. — Ты сошла с ума⁈

— Не на семейную трапезу в триклинии, матушка, — спокойно возразила Сабина. — Пусть будет деловой обед в саду. В этом не будет урона для нашей чести.

Валерия Евдоксия ненадолго, всего на пару мгновений задумалась, а потом между ее бровей появилась едва заметная складка. Марк поклонился и почти уж вышел, как вдруг услышал:

— Достойный Марк, сын Тита, — сказала жена сенатора, вернув себе все высокомерие. — Род Меммиев хочет оказать тебе честь. Ты разделишь с нами обед? Это не будет встречей друзей. Нам необходимо обсудить деловые вопросы. Мы ждем тебя завтра в полдень.

1 Копо — caupo (иногда — copo). Кабатчик, содержатель постоялого двора. в поздней латыни от этого слова появился глагол cauponare со значением «фальсифицировать», «подделывать». Дело в том, что трактирщики нередко разбавляли вино водой сильнее, чем хотелось бы гостям — такой обман был распространённой практикой.

2 Святой Иероним Стридонский сделал каноничный перевод библии на латынь, называемый Вульгатой. В описываемое время этот человек еще жив. Живет в палестинском монастыре и часто ведет беседы с будущей святой Меланией из рода Валериев. Она тоже переехала на восток, распродав земли в Италии и усугубив этим изъятием денег финансовый хаос в империи.

Глава 9

— Марк! Марк! Децима родила!

Девчоночий вихрь ворвался в пекарню и закружил Марка в хороводе, состоящем из радостных воплей, блеска глаз и звона браслетов. Сестры даже слушать его не стали и потащили на Длинную как есть, не дав переодеться.

Пекарня Децимы сегодня простаивала, и рабы нежились на солнышке, предаваясь греху чревоугодия. Их угостили в честь праздника белым хлебом и вином. Марк прошел на второй этаж инсулы и там наткнулся на Севера. Тот хлопотал около жены, словно наседка. То воды с вином принесет, то хлеба подсунет. А то и вовсе сядет рядом с кроватью и начнет лопотать какие-то приторно-сладкие глупости. В общем, африканец вел себя, как полный дурак.

Рядом крутился Онисим и пытался потрогать младенца, но мать не давала. Децима улыбалась вымученной улыбкой. Губы искусаны. Видно, нелегко ей пришлось. Она лежала на боку, подсунув руку под щеку, и кормила дитя, которому тут было лучше всех. Малыш чмокал, не открывая глаз.

— Да… Вот…

Растерянный Север вскочил и обнял Марка. Он явно не знает, куда деться. Он то теребит пояс, то достает крест из-за пазухи и шепчет молитвы. На его лице написано желание куда-нибудь бежать и что-нибудь делать, но некому приказать. Дециме не до него, а без нее он не знает, что делать. Полный сирота, не знавший близких, кроме дьякона в Карфагенской церкви, впервые обрел родного человека. Свою кровь…

— Уведи его отсюда, Марк, — прыснула Децима. — Сестра пришла, поможет мне. У меня от него уже голова болит. То поесть принесет, то попить, то чепуху какую-нибудь говорит. Пусть напьется, что ли. Забери его, ради Христа. Я с ним ума лишусь. Пусть у тебя заночует.

— Пойдем, — Марк потащил друга за собой. — Мальчик или девочка? Как назвали?

— Дочь, — взгляд Севера обрел осмысленное выражение. — У меня дочь! Никак не назвали… Не до того было.

— Пошли! — потащил его Марк. — Децима! Подарок с меня!

— Марцеллой назовем, — сказала пекарша. — В честь тебя и матушки твоей. Крестным пойдешь?

— Конечно, — кивнул Марк. — Зови.

Он утащил на улицу упирающегося Севера, который до последнего не отрывал глаз от жены. Вышел, посадил друга на камень и всунул ему в руку кувшин с вином, который отнял у раба. Тот возмущенно пискнул, но Марк сыпанул ему меди, и раб затих.

Север приложился к кувшину от души. На шее заходил обросший бородой кадык. Глоток за глотком вино проваливалось в утробу человека, который никак не мог поверить в тот поворот, что поднесла ему судьба. Видать, девяти последних месяцев не хватило, чтобы свыкнуться с этой мыслью.

— Выпьешь со мной? — спросил Север.

— Вечером только, — покачал головой Марк. — Встреча с важными людьми.

— Пойдем в церковь, — поднялся африканец. — Хочу господу хвалу вознести. Хлеба вчерашнего возьмем, раздадим бедным у Пуденция.

— Пойдем, — покорно сказал Марк.

Тут ведь ни мессы еще нет, ни сорокоустов, ни благодарственных молебнов. Непривычно, но как есть. Церковь еще бродит, как квашня. Новые ритуалы появляются и исчезают. Новые воззрения объявляют ересью или, напротив, превращают в догму. Зачастую христианин вместо праздничного пира шел к церкви и раздавал милостыню. Вот и Север решил поступить так же.

Два друга с сумками, полными хлебов, встали на пороге церкви. Дьякон Евгений выстроил страждущих в очередь, а Север начал давать каждому по фунтовой булке, приговаривая:

— Порадуйся со мной, брат… Угостись, ради Христа…

Марк стоял рядом, подавая ему хлеб, но тут почувствовал, как Севера охватила ярость. Это легко понять. В такие моменты у окружающих волосы вставали дыбом от энергии, бьющей во все стороны молниями. Африканец схватил нищего за хлипкую ткань туники и прошипел.

— А я тебя знаю! Ну-ка, прочти Отче наш!

— Я… — придушенно хрипел тот. — Не знаю я, отпусти…

— Так чего тебе тут надо? — приподнял его Север. — Ты же идолопоклонник! Иди, у фламинов Юпитера хлеба попроси.

И он отбросил его от себя, погрозив кулаком.

— У, морда! Хлеба моего хочешь? Спасибо скажи, что радуюсь я сегодня. А то выбил бы тебе зубы.

— Вернись, сын мой! — дьякон притащил язычника назад и взял у Севера хлеб. — Велят нам отцы Августин и Иероним помогать всем голодным, не глядя на веру их.

— Да? — удивился Север. — Ну, если сам Иероним из Стридона так велит, тогда жри, бедолага. Не стану бить! Жри, сказал!!!

Нищий вздрогнул, испуганно вцепился в хлеб зубами. Он начал торопливо отрывать куски и глотать, почти не жуя. А Север, вмиг растеряв свою ярость, снова обрел благостное настроение, раздавая милостыню.

— Вкуси хлеба, сестра…

— Порадуйся новорожденной деве Марцелле…

Хлеб закончился быстро. Марк оставил Севера в церкви, где тот с неистовой верой уставился на мозаики. Его губы шевелились в молитве.

— Ко мне потом придешь, — напомнил ему Марк. — Посидим, выпьем…

Он вернулся на улицу Длинная. В самом ее начале стоят Диоклетиановы термы, ничуть не уступающие своей роскошью термам Антонина Каракаллы. Марк поднял голову и посмотрел на солнце. До полудня еще много времени, он успеет искупаться. Марк уже дошел до места, но остолбенел, глядя на толпы женщин около бани.

— Проклятье! — ругнулся он. — Да как я мог забыть! Утро ведь. Женские часы. Дома ополоснусь. Не пристало к знатной семье сразу после пекарни идти.

Марк стоял перед воротам домуса на Авентине и пытался унять суматошно бьющееся сердце. Он чувствовал себя, как старшеклассник, который идет на день рождения к самой красивой девочке школы. Тот прыщавый мальчишка, что точно знает, что ему ничего не светит, а с ним просто расплачиваются за возможность и дальше списывать. Этакий верный раб, за счет которого красотка поднимает самооценку, но с которым никогда не пойдет в кино.

— Глупость какая! — взял себя в руки Марк. — Я ведь понимаю, для чего меня позвали. Семейке обнищавших рантье срочно требуется тот, кто будет решать их проблемы. Хочется понять, нужно ли это мне. Учитывая, с кем я имею дело, это пока неочевидно.

Он обсудил вчерашний разговор с Виктором, и вердикт того был однозначен: эти люди могут быть полезны. Имя Меммиев откроет такие двери, куда никогда не впустят пекаря Марка, как бы влиятелен он ни был в Субуре. Да и заработать на них можно.

— Ну, посмотрим, — выдохнул Марк. — Если будет выгодно, почему нет…

Не зря Гай Меммий зубами держался за возможность продавать их зерно. Он обворовывал семью своих благодетелей совершенно бессовестно. Как пояснил Виктор, в Риме это было делом обычным. Мелкая аристократия вырождалась, сдавленная в тисках замшелых обычаев. Заниматься торговлей сенаторам запрещает закон, и далеко не все из них имели способности и волю, чтобы обойти этот запрет. Тот, кто такую волю имел, чувствовал себя прекрасно, прикрываясь вольноотпущенниками и рабами. Те же, у кого в голове нет ничего, кроме чести, стремительно разорялись, теряя последнее. Одно назначение претором, и все! Старой семьи больше нет. Она истратила родовое состояние на игры, о которых забудут через неделю. Меммию Руфину, по крайней мере, хватило ума притвориться смертельно больным. Для этого тоже нужно немалое мужество.