Император Пограничья 28 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 7

— Каркоза.

Слово отдалось эхом в подземелье, и Лычков поймал себя на том, что хочет приказать бойцу заткнуться. Объяснить, почему, он бы не смог.

На полу камеры чернело кострище: зола, угли, обгорелые щепки. Лычков присел, разгрёб пепел рукоятью ножа, и на свет вышли фрагменты костей. Мелкие, обугленные, расколотые по длине. Он повертел один обломок в пальцах — трубчатая кость, размер и форма соответствовали человеческому предплечью. Может быть, детскому. Сержант положил обломок обратно в золу и медленно выпрямился.

В дальнем углу камеры, за кострищем, стоял алтарь. Маленький, грубый, сложенный из необработанных камней, скреплённых глиной, а на нём лежала фигурка. Вырезанная из кости, выцветший от времени, она изображала существо, стоящее на шести конечностях, с удлинённым телом и провалом на месте лица. Сержант узнал форму: Жнец, командир-тварь из верхушки иерархии Бездушных. На костяную фигурку был натянут крохотный балахон из жёлтой ткани, выцветший от времени, но не истлевшей, точно время обошло её стороной.

— Зенбулатов, сфотографируй всё, — приказал Лычков. — Стены, алтарь, кострище, кости. Каждый сантиметр.

Ефроейтор поднял магофон и начал снимать, обходя камеру по периметру. Семёнов протянул руку к фигурке, чтобы подать её сержанту, и выронил. Фигурка упала на каменный алтарь с коротким стуком. Семёнов отдёрнул пальцы и уставился на них.

— Она тёплая, — сказал он, и голос у него был чужой, белый. — Сержант, сама по себе тёплая.

Лычков подобрал фигурку рукавом. Рядовой не соврал. Кость была тёплой, не от огня, давно остывшего, не от солнца, сюда не проникавшего, а изнутри, и в ладони через ткань ощущалось слабое мерное биение, будто в костяном теле Жнеца гнездился крохотный пульс.

— Уходим! — скомандовал сержант.

Группа поднялась из подвала молча, друг за другом, и Лычков заметил, что никто из пятерых не повернулся к люку спиной.

Рапорт лёг на стол барона Стефана Пожарского тем же вечером. К нему прилагалась пачка фотографий с магофона Зенбулатова.

Синеус сидел в кабинете владимирского штаба один. Лампа светила, самокрутка не горела, и он вертел её в пальцах, перебирая снимки. На последнем он задержался надолго. Угловатые буквы, вырезанные в глине. Сигарета перестала вращаться.

Лицо барона окаменело, и древняя память, тысячелетняя, похороненная под новой жизнью Стефана Пожарского, поднялась на поверхность и посмотрела на настоящее глазами прошлого.

Каркоза…

Синеус знал это слово.

Стул проскрежетал по полу, когда барон резко поднялся. Вытащив магофон, набрал номер, который знал наизусть.

Прохор ответил на втором гудке.

— Брат, — сказал Синеус, и голос его был глухим, без обычных подначек и чёрного юмора, — нам нужно поговорить.

Глава 3

Из-за позднего часа штаб Стрельцов под Владимиром стоял тёмным, светилось лишь одного окно. Часовые узнали меня издали и распахнули дверь без оклика: брат предупредил о моём визите.

Кабинет Синеус держал в том же виде, как когда-то свой походный шатёр: практическим голым, без всякой мишуры. Карты, шкафы с папками, открытый сейф у дальней стены и стол посередине, на котором лежал рапорт и веер фотографий.

Сам он сидел над всем этим добром с хмурой миной. Незажжённая самокрутка перекатывалась в его пальцах. Лицо у брата было непривычным: ни следа той висельной усмешки, с которой он обычно встречал любую дрянь. Он молча двинул фотографии через стол ко мне.

— Гляди.

Я подтянул к себе ближний стул и сел.

Первый снимок изображал подземную комнату. Долго вглядываться не пришлось: тот же почерк, на который я в первой жизни насмотрелся досыта: спирали, ввинченные одна в другую, и всевозможные уродливые аксессуары. Незнакомым тут было лишь одно. Среди этой каши знаков снова и снова повторялось слово, врезанное в глину угловатыми буквами: «Каркоза».

Следующий снимок — кострище, расколотые вдоль обугленные кости. На одном обломке я задержался: кусок предплечья, слишком короткий для взрослого. Нашедших яму Стрельцов детские кости наверняка подкосили. Меня — нет. Я слишком хорошо знал, на что способны твари в человеческом обличье, почитающие Бездушных.

Третий снимок я не выпускал из рук дольше прочих. На грубом каменном алтаре стояла костяная фигурка Жнеца, её ни с чем не спутать. А на спину статуэтке был натянут крохотный выцветший жёлтый балахон. Вот этот лоскут зацепил меня сильнее всего, что было на снимках, и чем я так и не понял, оттого зацепил вдвойне.

Я отложил снимки и поднял глаза на брата. Многое из увиденного мне показалось знакомым, и всё же Синеус вытащил меня в штаб глубоким вечером не ради того, чтобы я полюбовался на эту дрянь.

— Что я должен здесь увидеть? — спросил я.

— Помнишь Псков? — Синеус наконец чиркнул спичкой и закурил, глубоко затянувшись. — Я тебе тогда рассказал не всё. Не таил — просто сам не придал значения.

Псков мы оба знали наизусть: катакомбы, где отряд брата уничтожили, а его самого сделали Химерой. Что к этому можно добавить, я не представлял.

— Логово там было настоящее, — проговорил брат, глядя не на меня, а в стену поверх моего плеча. — Культисты сидели в тех подземельях не первый год. Только к нашему приходу их там уже не было: Кощей пришёл раньше. Обратил их всех до единого, а катакомбы набил своими тварями. Стены не тронул — их безумные надписи остались как были. Готовых декораций ему хватило, чтобы заманить мой отряд внутрь.

Синеус стряхнул пепел на пол мимо пустой жестянки из-под чая и не заметил этого.

— Среди тех надписей было одно слово, — брат перевёл взгляд на меня. — Тогда я прошёл мимо: мало ли что безумцы режут на стенах. А вчера увидел его на этом снимке. То же самое, до последней буквы.

Я снова опустил взгляд на снимок. Угловатые буквы на стене: «Каркоза».

Из глубины памяти поднималось имя, которое мы с братом не произносили вслух с прошлой жизни.

Возрождённые.

Восемь лет моего правления ушло на то, чтобы выкорчевать эту мерзость. Сотни убитых культистов. Скиты, сожжённые в северных лесах вместе с теми, кто не пожелал из них выйти. Капища, вскрытые и разнесённые по камню. Я был уверен, что сломал им хребет, и числил это среди двух или трёх дел, после которых правитель имеет право сказать себе, что правил не зря. И вот эта гниль поднималась обратно, потому что мой младший брат увидел знакомое слово на свежем снимке из деревни, где ещё неделю назад обитали люди.

— Возрождённые, — испытывая внутреннюю усталость, протянул я вслух.

Брат поднял на меня глаза.

— Возрождённые, — повторил он, мотнув головой. — Помню, я стоял в оцеплении у главного капища и смотрел, как догорают их идолы. Думал, дело сделано. Видно, рано похоронил.

— Ошибались оба, — отозвался я. — Тысяча лет прошла, а культ никуда не делся.

Картинка далёких событий сложилась у меня в голове сама. Кощей не сочинял ловушку с нуля. Тот-кто-за-Гранью просто взял готовую ячейку культа, выпотрошил её и натянул поверх неё свою западню, как ту жёлтую тряпку на фигурку Жнеца. Ведь именно слухами о культе Синеуса и заманили в те тоннели.

— Что ещё там было на стенах? — спросил я.

— Лозунг. — Брат снова затянулся. — Тот же, что мы слышали всю войну. «Возродимся в вечности». Кощей и его не тронул.

На секунду мы оба провалились в общее воспоминание. Этот лозунг я слышал сотни раз — его выкрикивали, идя на копья моей дружины, его шептали под пыткой, его вырезали над входами в свои норы.

Чужой человек принял бы культ Возрождённых за обычных безумцев, молящихся смерти. Они были во сто крат хуже. Они верили в стройную, по-своему безупречную ложь: будто Бездушные — не враги людей, а законные наследники этого мира, а грань между мирами — временная ошибка миропорядка, которую надо стереть. По их догмату подлинное место человека ждало его не здесь, а там, за порогом мира, в иной, уже не вполне человеческой шкуре. Переход покупался службой. Кто гнул хребет на Ту Сторону при жизни, тот после смерти не шаркал безликой падалью, как поднятый чужой волей Трухляк, а удерживал себя целиком, волю, память, обличье, и обретал новую плоть не рабом-обрубком, а доверенным слугой, привилегированным господином.