Император Пограничья 28 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 32

Внизу его уже ждал Толмачёв с новыми бумагами и, завидев на лестнице, окликнул государем. Пётр поймал себя на том, что это слово он теперь слышит чаще собственного имени. Ни отец, ни слуги за восемнадцать лет не назвали его так ни разу. Боярин — раз двадцать за одно только утро. В этой арифметике было что-то неправильное, и Пётр это чувствовал, но пошёл на зов раньше, чем он додумал мысль до конца.

Глава 11

Встретила меня Москва косым дождём и мокрым гранитом Арбитражного суда. В зал я пришёл вовсе не ради юристов, за которых и без меня было кому отдуваться. Важно мне было иное. Пусть всё Содружество своими глазами увидит, как Угрюм судится по общепринятым правилам и законам, а не гнёт свою линию клинками гвардии и грубой силой, о чём так любили пошептаться у меня за спиной. В общем, следовало поиграть в законопослушного правителя, чтобы поправить мой пошатнувший образ.

Гремела эта тяжба по всем княжествам, и чужих глаз в зале набралось порядочно. Кто-то из репортёров строчил в блокнот, скучали в креслах бояре, а по углам сидели доверенные тех, кто приехать сам не рискнул, но исход выведать хотел из первых рук. За каждым таким взглядом сидел свой расчёт. И хотел я лишь того, чтобы все эти расчёты уткнулись в глухую стену закона, вычитанного до последней запятой. Пусть смотрят.

Самого графа в зале не нашлось. Вместо себя Меншиков прислал двоих поверенных, гладких и бледных, из тех, кому платят за складную речь, но по глазам их было отчётливо видно, что текущее положение они считают безнадёжным. Что, впрочем, не помешало им взять с графа аванс.

К моему удивлению, у самых дверей меня перехватил хозяин города.

Держался Голицын нарочито ровно, и в таком поведении сквозил расчёт. Ему важно было, чтобы эту выверенную корректность заметили присутствующие журналисты и непременно отметили в своих статьях. Ни намёка на общий интерес, ни тени сговора. О крепости моих улик он не спросил, поблажки не посулил. Обронил только одно, коротко и веско:

— Мой суд, Прохор Игнатьевич, примет решение на основании доказательств, что лягут сегодня на стол. По ним будут судить, и только по ним.

Можно подумать, без его поблажки наше дело прямо тонуло…

Подавив усмешку, я кивнул. Дмитрий Валерьянович по факту беспокоился, что крупный бизнес может увидеть в падении «Транзит-Содружества» некую злонамеренную расправу, будто бы князь подыгрывает моим интересам. А это уже могло вызвать отток коммерсантов из Бастиона, что плохо для казны.

Выждав, он договорил, не повышая голоса:

— Я безусловно заинтересован в вашей железной дороге и с нетерпением жду, когда она свяжет Москву и Владимир, но всё пройдёт по правилам.

Большего мне и не требовалось: с теми доказательствами, что Стремянников уложил в папку, честный суд закончился бы для графской компании однозначным приговором, а на нечестный рассчитывать не приходилось. Голицын наверняка понимал это не хуже моего, оттого и не набивался в благодетели. О дочери Василисе, гостящей в моём Угрюме, ни он, ни я не обронили ни слова.

Заседание пошло своим чередом, и я сел смотреть на чужую работу глазами командира, что натаскал роту сам, да в бой её не поведёт, пока сержанты справляются.

Защита повела единственную линию, что ей оставалась. Диверсия на дороге — личное помешательство владельца, его частная придурь, а «Транзит-Содружество» как юридическое лицо тут ни при чём и за хозяйское безумие отвечать не подряжалось. Ход был неглуп. Отсеки графа от компании, и московский иск повисает в пустоте, а с ним повисает и весь мой расчёт добить графскую махину через суд. Тогда судебное разбирательство перетекает в плоскость сугубо уголовную, что можно попытаться отбить в Рязани.

Пётр Павлович отразил этот ход играючи. Три вещи он выложил суду, одну за другой, не повышая голоса и не наседая. Приказ разыскать разбирающегося в рельсах инженера граф отдал не за домашним ужином, а в своей конторе, через Жилина, своего помощника, чему нашлись свидетели. Тарифную войну, которой душили дорогу, вела не графская персона, а компания, своими корпоративными решениями, за подписями и печатями начальства. А напоследок мой юрист поднял свидетеля.

Эдуард Исаченко, бывший коммерческий директор «Транзит-Содружества», из тех управляющих, что ушли ко мне, говорил напряжённо, но без тени злорадства, хотя позлорадствовать было над чем. Держался он не обиженным перебежчиком, а человеком, которому попросту опротивело выгораживать чужие грехи.

— Распоряжения по «восточному проекту» проходили в обычном рабочем порядке, — пояснил он суду. — Доводились до исполнителей, как любой другой заказ. Пометки «личная воля графа», — он позволил себе усмешку, — на них не было, ваша честь. Да и откуда ей взяться, если у Виктора Алексеевича попросту не было дел, которые компания не считала бы своими.

Поверенные попробовали смять свидетеля — помянули обиду отставленного директора, купленную преданность, длинную руку Платонова.

— Свидетель получает жалованье у истца, — вкрадчиво заметил один из них. — Стоит ли верить его словам при наличии явного конфликта интересов?

Судья этот аргумент не принял, да и сам Стремянников не повёл и бровью. Он лишь положил рядом с показаниями Исаченко копии тех самых банковских выписок, оплативших саботаж, за подписью Меншикова, и сухо предложил суду сверить почерк. Сверять не пришлось: почерк совпадал сам с собою. Адвокаты второй стороны смолкли.

Работа юриста была мне по душе: без театральных жестов, без крика, каждый удар достигал цели. Влезать с «умными советами» посреди боя значило бы только помешать, и я держал руки при себе. Я платил этому человеку за то, чтоб он знал закон лучше меня, и деньги свои он отрабатывал до последней копейки.

Оставалась последняя улика.

В тишине зала зазвучал голос графа. Кипящий от гнева, потерявший голову от эмоций, он растолковывал той давней праздничной публике про специальную алхимию в шпалах и, что болты достаточно недокрутить на четверть оборота, чтобы состав слетел с рельсов на скорости и лёг в реку. Зал закаменел. Я видел, как вытягиваются лица, как соседи перестают перешёптываться и подаются вперёд, как единым движением сотня чужих людей затаивает дыхание, вслушиваясь в гордость мастера, что сам себе роет яму. Каются обычно тихо, а этот срывался на крик и клокотал яростью. Его довели. Довольно было при всём зале обозвать лучшую его работу пьяной дуростью растяпы, и уязвлённая гордость, подкреплённая Болтуном, сама вывалила наружу всю правду. Та самая гордость теперь его и хоронила.

Подлинности записи поверенные оспаривать не стали, имелся в этом трезвый расчёт. Лицо их заказчика снятое камерами, обошло всю страну, отпираться было поздно и глупо. Версию с опоением или неведомым «менталистом» либо ещё не родили, либо приберегали для уголовной защиты в Рязани. Здесь, в московском зале, гражданские поверенные и не подумали её разыгрывать.

Я слушал собственные подначки в записи и не чувствовал торжества, только холодное удовлетворение охотника, у которого ловушка сработала точь-в-точь как задумана. Скорпион ужалил, потому что иначе не умел, а я лишь вывез его на середину реки.

Приговор суд огласил к вечеру. Иск удовлетворён целиком. Возмещение — в пользу Владимирского княжества, по месту нанесённого дороге вреда. До выплаты — арест на весь автопарк компании и на перевалочные базы, спасибо расположению штаб-квартиры компании в Москве. Суд сделал всё чисто, по бумаге, ни на волос не выйдя за черту доказанного, и этого мне хватало с лихвой.

Для Транзит-Содружества это стало смертным приговором, а вовсе не солидным штрафом, и все дальнейшие последствия я осмыслил, пока судья ещё дочитывал решение. Контрактов графской компании теперь никто не продлит — кому нужен возчик, у которого автопарк под замком, а завтрашний день под вопросом. Объёмы, что годами стягивались к одному подрядчику, растекутся по десятку мелких и крупных конкурентов, и назад их уже не собрать. Очередь желающих присоединиться к моей дороге от этого вытянется только длиннее. Лучших своих управляющих граф лишился ещё раньше, а теперь под арест встало и имущество, на котором держалась вся его махина. Год я ему когда-то отмерял с появления моих рельсов. Выходило, что был даже щедр.