Император Пограничья 28 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 28

— Теперь о том, чего с линии не видно, — Ягужинская закрыла папку и сложила на ней руки. — Для страны, Прохор Игнатьевич, вы сейчас два разных человека, и трещина между ними после Ракитного стала шире. Для простонародья вы — избавитель от тирана и победитель Абсолюта. А вот ваши враги воспевают историю про безумного завоевателя, и с мёртвым мучеником Юсуповым не поспоришь.

Страх наверху и любовь внизу были двумя разными опорами власти, и я твёрдо знал, которая из них не предаст.

— Публика не запоминает факты, — продолжила она, — публика запоминает историю, в которую факты завернули. Значит, дадим им свою: не зарезанный князь, а спасённая супруга и дети. Ваш антисептик — новое средство укрепить репутацию. У Суворина выйдут сухие цифры: смертность от ран до и после появления Чистеля без единого хвалебного слова — открыто хвалить вас он не может. Листьев соберёт живые истории выздоровевших, у него это выходит без приторности. Веденееву я отправлю в деревню, к первому излеченному ребёнку, в Пульсе такое обожают. Наше же дело — довести человека до лавки. Остальное решит доступность, которой не даст ни одна газета: цена по карману любому подёнщику и обозы до последнего села.

— Сколько до первых плодов? — спросил я.

— Неделя на разгон, Прохор Игнатьевич, — Ягужинская загнула страницу в папке, отмечая себе что-то. — Дальше кампанию потащит сам товар. Лучший агитатор — выживший после ранения сосед. Градскому закажем пьесу, для тех, кто не читает вовсе.

Она перевела взгляд на итальянца и добавила без единой перемены в лице:

— И вот это, к слову, готовый плакат: создатель с флаконом в руках. Конверсию даст лучше передовицы.

Арсеньев с Зарецким переглянулись: технарям от этих слов было ни жарко ни холодно, их война шла на уровне производства. Тем лучше, каждый должен сражаться на своём фронте.

— Кампанию утверждаю, — я поднялся, отодвинув стул, — но за пределы княжеств пока ничего не отправляйте. География поставок — тоже политика. Того, что уже разошлось по Бастионам, достаточно, чтобы спрос там нарастал без нас. Сначала полностью обеспечиваем свои девять княжеств до последнего уезда, следом — пограничье и аптеки соседей. Внутренний рынок важнее внешнего. Действуйте.

Через четверть часа я шагнул в портальную арку Бастиона, а ещё через минуту вышел из московской. На площадке за пакгаузами уже грел двигатели вертолёт до Белгорода.

В начале ноября князь Вениамин Савельевич Дулов, правитель Иваново-Вознесенска, выехал в рабочую поездку по Коврову и Покрову с визитом, о котором газеты написали бы «торговые переговоры», напиши о нём газеты хоть слово. Предлог был безупречен: лишняя партия армейского сукна да пересмотр расценок на обучение Стрельцов. Истинную цель князь не доверил бы и собственному дневнику: он ехал посмотреть глазами, что сталось с соседями через квартал после присяги Великому князю.

Дулов не любил спешки, потому что та в его понимании была синоним глупости. Текстилем за выучку своих Стрельцов он расплачивался с Угрюмом уже давно и сделкой был доволен, но присяга оставалась товаром иного рода, и щупать его князь предпочитал не спеша.

Содружество тем временем штормило так, что качало и тех, кто стоял на якоре. Великий князь из Пограничья за считанные годы вырос из опального боярина в монументальную фигуру, о которой спорили за каждым столом от Смоленска до Урала. За ним числилось то, чего не отнять: Сумеречная сталь, рельсы от Угрюма до Владимира, по которым уже возили первые грузы, подземный Бастион, суды, выигранные у людей вдвое старше и втрое богаче. И за ним же тянулся кровавый шлейф: убитые или очень вовремя погибшие князья-соперники, разорённые противники, сплетни о скрытом даре менталиста. Успехи молодого правителя были несомненны, и несомненно было то, что вокруг него мёрли враги и гремели скандалы. Половина Содружества его проклинала, половина боготворила, и Дулов до сих пор не определился со своим местом в одном из двух лагерей.

Тряска автомобиля кончилась ровно на границе. Колёса перестали считать колдобины, и под ними потянулся серый монолит без единого шва, гладкий, с пологими водоотводами по обочинам: каменная дорога, о которой ивановские купцы рассказывали князю взахлёб и которой он до сего дня не верил. Дорога не кончалась до самого Коврова, и даже верстовые столбы вдоль неё были тёсаны из того же серого камня. Дулов велел шофёру сбавить ход и половину пути смотрел не в бумаги, а на дорогу по бокам.

В Коврове его встретил князь Иосиф Андреевич Ковров, сухой старик с цепкими глазами оружейника. Дулов ждал вежливой обороны и заготовленных маршрутов, а получил ровно обратное.

— Смотрите, Вениамин Савельевич, всё как есть: хоть цеха, хоть склады, — Иосиф Андреевич повёл узловатой ладонью. — Нам прятать нечего.

По этой открытости князь безошибочно прочёл отмашку из Угрюма: показывайте гостю что пожелает. Вариантов было два. Либо скрывать тут действительно нечего, либо на месте присоединённых княжеств создали великолепную витрину. Так или иначе, смотреть следовало во все глаза.

В мастерских Коврова визжала сталь. Иосиф Андреевич закатал рукава и сам повёл гостя вдоль верстаков. Клинки из Сумеречной стали шли теперь по владимирским стандартам, и старик с ворчливой гордостью показывал инструменты и шаблоны с клеймом Бастиона, по которым проверяли каждый третий клинок.

— По старым лекалам я бы вам, князь, наврал с три короба, и вы бы не поймали, — проворчал оружейник. — С этими не наврёшь: мерка либо проходит, либо нет, а клеймо ставит не моя рука.

Очередь заказов, обмолвился старик, была расписана на полгода вперёд, и половина имён в ней ему самому оказалась в новинку. Дулов слушал и отмечал главное: ковровский князь не сидел почётным пленником возле собственного трона, он был при деле, и это дело его кормило отменно.

В Покрове ландграф Ковалёв, плечистый офицер из простолюдинов, показал гостю новый гарнизон. По плацу ходили Стрельцы, и Дулов, повидавший немало строёв на своём веку, узнал выправку: точно так же двигались его собственные парни, вернувшиеся с владимирских тренировок. Казармы стояли свежесрубленные, оружейный склад сиял новыми замками, и караул у него нёс службу не для красоты, а по расписанию.

Дальше была обыкновенная школа, детская: её открыли за два месяца, и за партами сидели дети сапожников и возниц, старательно выводившие буквы. Учительница, молоденькая, из владимирских выпускниц, поклонилась гостям и вернулась к доске, не сбившись с урока. Князь постоял в дверях дольше, чем требовала вежливость, и поймал себя на том, что считает головы: сорок с лишним, а таких классов в школе было десять. Мелькнула мысль: школы обходятся дешевле гарнизонов, а людей держат под контролем надёжнее любой винтовки.

Прежнего хозяина Покрова ему тоже показали, и показ этот был красноречивей цехов. Князь Трубецкой, невысокий, белобрысый, с аккуратной бородкой и крючковатым носом, принял гостя в кабинете, где не лежало ни одной бумаги, и угощал чаем со спокойствием человека, которому больше некуда спешить. Долю с покровских сборов ему отчисляли исправно, титул и дворец остались при нём, а всеми делами земли ведал ландграф Ковалёв.

— Не тяготит новое положение, Игорь Павлович? — осторожно спросил Дулов, поведя взглядом по пустому столу.

— Тяготило прежнее, Вениамин Савельевич, — Трубецкой отхлебнул из чашки без всякой обиды.

И, помолчав, добавил без всякой просьбы в голосе:

— Спится, к слову, тоже лучше.

Обратно ехали в сумерках, и серый монолит под колёсами всё так же не отзывался ни единым толчком. Фары выхватывали ровный камень, и шофёр, забывшись, вёл быстрее обычного. Хорошая дорога развращала его вернее прибавки к жалованью: колдобина хоть изредка напоминала о смертности, а ровный камень внушал, что её отменили.

Увиденное Дулов перебирал неторопливо, будто образцы тканей на прилавке. Никого не ограбили. Один князь остался при деле, другой при деньгах, земля пополнилась дорогами и школами, и вся эта государственная махина работала буднично, без надрыва, словно стояла тут всегда. После завоеваний по подвалам партизаны точат ножи. Здесь за оружие не хватался никто, потому что это было не завоевание, а поглощение, после которого бунтовать уже нечем и незачем.