Император Пограничья 28 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 20

— Надеется… через меня на дела влиять, — нехотя выговорил Юшков. — Привязать к семье. Оттого я и прошу…

— А получается у него на тебя влиять?

Юшков мотнул головой и вдруг замер, изумлённый собственным выводом:

— Нет, я личное со службой не путаю. Да и Настя понимает это, не то что… — он осёкся, но все поняли, что говорит он про Тюфякина.

— Раз влиять на тебя не получается, — усмехнулся я, — то зачем ты в отставку собрался, жених?

Он сидел, хлопая глазами, скулы пошли красными пятнами. Ковалёв в своём кресле беззвучно трясся от смеха. Даже Шукаловская спрятала улыбку, вежливо отпив ликер.

Я поднялся, и смех стих сам собой.

— Теперь послушайте меня, все трое. Никого из вас я в отставку не отпущу. Мне верные люди нужны — мне с вами государство строить. А в преданности вашей я не сомневаюсь, и вот почему. Вы ко мне пришли с проблемами. Вы их видите и ими болеете. Если бы ты, Еремей Гордеевич, армейской беды не видел, ты бы меня за глаза с приятелями ругал, а ко мне с вопросом не пришёл. Если бы ты, Евдокия Семёновна, по банкетам да открытиям ходила и беды в подарках не видела, купцы бы тебя давно с потрохами купили. А если бы ты, Владислав Евсеевич, за должность цеплялся, чтобы браком своим не рисковать, — вот тогда бы нам с вами было не по пути. Трудностей на службе всегда будет вдоволь, без них не бывает. Но вы их видите, подходите к ним вдумчиво и меня не предаёте. Значит, на ваши должности я нашёл правильных людей. — Я взял рюмку и поднял её. — За это и выпьем.

Выпили молча. Молчание бывает разное. Это было из тех категорий, когда всё понятно без слов.

— А теперь на отдых, — сказал я, ставя рюмку. — Час поздний, вы намаялись с дороги. Отчёты завтра в официальном порядке сдадите в канцелярию, и впредь с личными вопросами прямо ко мне, без церемоний.

Сам я спать не ложился. Пока они расходились по гостевым покоям, Галиев уже прогревал двигатель на дворцовой площадке. Дела во Владимире я закрыл, а в Белгороде меня ждало то, что нельзя было доверить ни канцелярии, ни чужой охране.

Глава 7

Вертолёт Галиева опустился на площадку Ракитного далеко за полночь. Я спрыгнул на мокрую после дневного дождя землю, и холодный осенний воздух хлестнул по лицу, сгоняя усталость. Позади остался длинный день: студия в Смоленске, где мы со Светланой на всю страну отбивались от вопросов Сорокиной и от пролезшего в прямой эфир графа, а следом — встреча с ландграфами, которую я не стал переносить на потом. Впереди темнел дом, в котором, пока меня не было, успели похозяйничать чужие.

Усадьба стояла тихая, залитая жёлтым светом фонарей, вся в лепнине и колоннах — красивая и бесполезная, как охотничий нож, сделанный из золота. Охраны тут держали много, и вся она была на виду, для важности. Толку от неё этой ночью вышло ровно столько, сколько от расписных ставен.

Гаврила ждал у кромки светового круга. Лицо собранное, напряжённое. Похоже, близко к сердцу принял допущенный провал, о котором уже успел уведомить Коршунов. С Гаврилы теперь причитались детали, которых по телефону не передашь.

— Государь, — он уронил голову в поклоне, — отбились. Трое детей целы, ни единой ссадины. Евсею задели плечо, но он на ногах, а большая часть нападавших остывает в гараже.

Дальше он сыпал сухими подробностями: где стояли, откуда ударили, чем встретили. Я не перебивал, хотя и это знал в общих чертах. Пусть выговорится по-своему. Меня занимало другое, то, что Гаврила приберёг на закуску.

— Двоих спеленали живьём, — он выждал. — Под запись оба показали на…

— Свечина, — закончил я за него. — Про заказчика мне уже доложили. Ты о другом скажи. Что с княжичем?

Лицо его дрогнуло, потому что пошёл собственный промах.

— Увёл его кто-то явно из местных. Пока вычисляем.

Злость поднималась тягучая и холодная, частично погашенная долгой дорогой от Смоленска. Покуда мы со Светланой под софитами студии выдирали у княжества голоса, некто в потёмках неспешно всаживал нам нож под лопатку. Красиво срифмовалось, чёрт побери.

В прошлой жизни я не стал бы ломать над этим голову. Спалил бы предательское гнездо дотла, а поутру и не вспомнил бы. Сейчас всё иначе. Сейчас за каждое остывшее тело спрашивают под прицелом камер, и мертвец успевает доставить немало проблем прежде, чем окончательно закоченеет. Оставалось запирать ярость на засов и целиться туда, где от удара выйдет прок, пусть даже руки тянулись к мечу. Наука давалась мне со скрипом, и раз за разом я гасил в себе глухую тоску по временам, когда с врагом объяснялись в открытую, на языке железа.

Светлана дожидалась меня в кабинете покойного супруга. Из студии второй вертолёт, взятый по моему приказу у Суворина, кучеряво живёт, холера, ушёл в Белгород первым, и к моему приходу она успела собрать себя по кускам. Ни слезинки на лице, ни дрожащих пальцев. Княгиня стойко удерживала маску непробиваемости на лице, и холод сердца был тут вовсе ни при чём. Старшего сына она схоронила заживо ещё тогда, когда он у неё на глазах свалил заклятьем слугу, а потом силой удержал её с младшими детьми от бегства. Сегодняшняя ночь легла поверх старого рубца новым слоем: мальчика не стало теперь и в родных стенах. Горе её засело глубоко, под толстым панцирем, а наружу вырвался единственный вопрос по делу.

— Кто⁈ — спросила она, едва я переступил порог.

Конечно, она спрашивала не про Свечина. Имя мелкого боярина-исполнителя ей назвали ещё до моего приезда, и занимало её другое: кто стоит за ним.

Я опустился в кресло напротив, потёр ладонью лицо. Кресло было мягкое, вычурное, из тех, в которых тянет думать о чём угодно, только не о деле.

— Твёрдой информации у меня всего ничего, — признался я. — Дальше сплошь догадки, и выдавать их вам за факты я не стану. Одно ясно уже сейчас. Свечин с его закладными в трёх банках — фигура мелкая. Вы сами про него обмолвились: разорён, закладные в трёх банках, продастся любому, кто заплатит. У такого не хватит ни духу, ни денег в одиночку замахнуться на детей княгини. Значит, над ним кто-то стоит.

— А Пётр? — собеседница подалась вперёд, и в глазах у неё мелькнула горечь.

— Часть той же операции, по-моему, — я развёл руками. — Проще всего предполагать, что метили разом во всех наследников: старшего увели тихо, с младшими дельце сорвалось. Свечин тут лишь шестёрка, искать надо его хозяина.

Она кивнула, принимая расклад, но думала уже не о заказчике. Под ровной, отработанной за годы миной бурлили эмоции, искали выход и не находили.

— Целым его увели не зря, — проговорила она. — Мёртвый он им ни к чему.

— Ни к чему, — согласился я. — У них на него большие планы.

— Знаете, что горше всего? — Светлана смотрела мимо меня, в чёрное окно, за которым лежало осенняя хмарь. — Не эта ночь и даже не смерть Николая. Нет, Тихон… То, что Пётр сделал с ним при мне, он сделал не в помрачении. Он ждал, что отец наконец его за это приласкает. А ведь рос обычным мальчишкой. Гонял с прачкиной дочкой в салки за конюшней, пока не дорос до того, чтобы таких игр стыдиться. Я долго искала тот день, когда его подменили. Не нашла. Этот дом просто отъедал от него по куску каждый год, а я стояла рядом и молчала, пока не осталось ничего…

— Столько лет молчала… — добавила она тише. — С таким отцом у него не было ни единого шанса. Я беспокоилась за младших и не заметила, как отдала ему старшего.

Возражать я не спешил. Она говорила правду, как её видела, и пустое утешение тут прозвучало бы оскорблением.

— Быть может, Николай год за годом и лепил из него себя, — сказал я наконец, — но встать против своей семьи решил именно Пётр. Он согласился уйти к тем, кто послал вооружённых людей за его же братьями и сестрой. Пётр уже не ребёнок. Он взрослый мужчина, не податливая глина под чужой ладонью. Взрослому достаётся выбор, а вместе с выбором и вина за него. Не тащите на себе чужой груз.

Она перевела на меня взгляд. Смотрела без благодарности, с одним лишь усталым согласием.