Огненный 1944 (СИ) - Смирнов Роман - Страница 48

Вот ради чего стоило считать по ночам, и не спать, и нести одному то, чего не разделить. Не ради стрел на карте. Не ради большой игры, что шла где-то поверх голов, — той, в которую играли сытые, никогда не видевшие в глаза ни этого мальчишки, ни его матери, что «держится» с сёстрами под Галичем. Сытые считали заводы, рынки, чужие земли. Он считал вот этих, костромских, деревенских, живых, и в том была вся разница между ним и теми, кто садится делить мир за столиками, и разницу эту он не променял бы ни на какую выгоду.

Боец прибежал с корзиной, и они наладили простую работу: Волков колол, парень собирал и таскал на кухню, и оба были довольны, и оба молчали, потому что дело было такое, при котором слова не нужны. Солнце поднялось, роса сошла, поленница за домом росла. Где-то за тысячи вёрст стояли фронты, зрели бомбы, торговались сытые, а здесь, на маленьком клочке подмосковной земли, немолодой человек в рубахе колол дрова, и рядом носил их костромской мальчишка, и это было, если разобраться, то самое, ради чего затевалось всё остальное, огромное и страшное.

Когда солнце встало высоко, Волков воткнул топор в колоду, вытер лоб рукавом и оглядел работу. Дров вышло на добрую неделю. Он снял с сука китель, но надевать не спешил, постоял ещё немного в рубахе, на солнце, глядя на сосны и на далёкое чистое небо, и позволил себе эту последнюю малую роскошь: постоять просто так, ничего не считая, ничего не решая: обыкновенный уставший человек, хорошо поработавший погожим осенним утром.

Потом надел китель, и вместе с кителем на плечи вернулось всё остальное — страна, война, бессонные ночи, знание, которого не разделить. Он пошёл к дому, где на столе уже, наверное, лежала новая папка. Но шёл не спеша, и тепло от дров ещё держалось в руках, и костромской мальчишка тащил на кухню последнюю корзину, насвистывая, и утро было хорошее.

Глава 37

Скупщик

Во второй раз они встретились там же, где и в первый, — на той же набережной, за тем же столиком под полосатым тентом, будто и не расходились, будто время, прошедшее между двумя разговорами, было не чередой военных месяцев, а всего лишь долгим антрактом одной удобной пьесы.

Даллес приехал первым и ждал, глядя на море, которого война так и не коснулась. Море было то же самое, синее, ленивое, ни в чём не повинное, и на нём так же качались белые паруса богатых бездельников, которым и в этом году нашлось, на что жить, покуда в тысяче миль отсюда жгли города. Даллес не был сентиментален и не осуждал ни моря, ни парусов. Он приехал не осуждать, а покупать, и покупать нынче было выгодно как никогда, потому что тот, кто продаёт разорённый войной товар, всегда уступчивее того, кто торгует с прибытком.

Барон явился минута в минуту. Он был всё тот же — сухой, прямой, в хорошем, но не новом костюме, с той чуть архаичной вежливостью, что нравилась Даллесу и упрощала дело. Они поговорили сперва о пустом, как и в прошлый раз, о море, о видах на осень, о том, что мир, слава богу, велик и в нём всегда сыщется тихий угол для разумной беседы. И, как в прошлый раз, свернул на дело немец, потому что просил снова он, а кто просит, тот и начинает.

Но начал он иначе, чем в прошлый раз. Тогда он пугал — рисовал русскую орду, что докатится до океана, звал Америку в спасители. Теперь он не пугал. Теперь он говорил как человек, у которого дела идут неважно и который знает, что собеседник это видит, а потому врать не стоит.

— Не буду делать вид, господин Даллес, что у нас всё хорошо, — сказал он. — Вы читаете сводки, и вы умеете их читать. На юге нам худо. Мы отдали Румынию, отдаём Балканы, и русские идут, и остановить их сейчас нам нечем — то есть нечем при том, что мы держим и на западе тоже.

Вот оно, подумал Даллес. Приехали к сути с другого конца. И насторожился приятно, как настораживается покупатель, когда продавец сам, без нажима, заговаривает о своей нужде.

— На западе, — повторил он мягко, приглашая продолжать.

— На западе, — кивнул барон. — Острова, господин Даллес. Британские острова, которые мы взяли и которые теперь держим. Держим гарнизонами, флотом, авиацией — всем тем, чего нам до зарезу не хватает на востоке. Каждая дивизия, что стоит в Кенте и стережёт покорённых, — это дивизия, которой нет на юге, где сыплется фронт. Мы, если угодно, надорвались на собственной добыче. Взять-то взяли, а нести тяжело.

Даллес слушал и не торопил. Он уже понял, куда идёт, и понимал лучше барона, потому что думал об этих островах давно, дольше, чем немец их держал, — ещё тогда, когда они были не германской добычей, а гордой мировой державой, у которой Америка сидела в должниках. Мир перевернулся с тех пор дважды, и та, у кого занимали, теперь лежала разбитая под чужим сапогом, и вопрос был только в том, чей сапог сменит нынешний.

— Вы хотите их сбыть, — сказал Даллес просто.

Барон чуть улыбнулся сухими губами — оценил прямоту.

— Я хочу освободить руки. А острова, которые нас связывают, готов уступить тому, кто сумеет ими распорядиться. Вам, господин Даллес. Америке. Кому же ещё.

Даллес отпил вина и позволил себе не ответить сразу, потому что теперь считать надо было ему, а считать он любил не спеша.

Острова. Британские острова. Тот, кто не умел считать дальше своего носа, обрадовался бы: как же, целая страна, промышленная держава, верфи, заводы, уголь, полмира торговых связей, и всё это плывёт в руки почти задаром, за одну лишь услугу немцу. Но Даллес считать умел, и потому не обрадовался, а задумался, и в задумчивости этой было куда больше холода, чем в любой радости.

Острова как таковые Америке были не нужны. Более того — вредны. Британия, пусть даже битая, пусть под немцем, оставалась тем, чем была два века: мастерской, соперницей, второй кузницей мира, чьи товары спорили с американскими на всех рынках от Шанхая до Буэнос-Айреса. Поднять её из руин, отстроить ей заводы, вернуть ей верфи — значило бы своими руками воскресить конкурента, которого война столь любезно уложила. Ни один разумный человек в Вашингтоне такого не захотел бы. Мёртвый соперник лучше живого, а полумёртвого не лечат — полумёртвого прибирают.

Нет, острова были нужны Америке не как держава. Они были нужны как рынок и как ферма. Пусть остаётся битой. Пусть заводы стоят, верфи ржавеют, а гордая мастерская мира вспомнит, что она всего-навсего сырой, дождливый остров на краю Европы, где хорошо родится трава и пасутся овцы. Овцы — вот чем должна была снова стать Британия. Шерсть, немного угля, немного олова, рабочие руки, отвыкшие от станка и оттого дешёвые, — сырьё и рынок, сырьё и рынок, ничего сверх того. Пусть везут шерсть за океан на американские фабрики и покупают назад американское сукно втридорога, как возили когда-то хлопок чёрные рабы на фабрики самой же Британии. Колесо повернулось. Теперь метрополией была Америка, а старая владычица морей годилась разве что в дойную колонию — и в этом качестве, обесчещенная, обезоруженная, обречённая пасти овец и знать своё место, она была Штатам куда полезнее, чем целая и сильная.

Всё это Даллес передумал за то время, что длится пара глотков вина, и на лице его не отразилось ничего, кроме приятной задумчивости делового человека.

— Острова разорены, — сказал он наконец, и в голосе его была не жалость, а прейскурант. — Разорены вами же, вашими ракетами, вашим десантом, вашей блокадой. То, что вы предлагаете уступить, — это не держава, барон. Это пепелище, которое ещё и кормить надо, потому что оно само себя не кормит и до войны не кормило. Вы предлагаете мне обузу и хотите, чтобы я платил за неё как за сокровище.

— Я хочу, — мягко сказал барон, — чтобы вы платили за неё как за то, чем она станет в ваших руках. А в ваших руках она станет, чем вы захотите. Я же вижу, господин Даллес, что вы уже знаете, чем.

Умён, подумал Даллес без раздражения, скорее с уважением. Видит насквозь. Ну и пусть видит. Между деловыми людьми это даже к лучшему, когда оба понимают, что почём, и не тратят слов на притворство.