Ватажник (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 5

Тишину никто не нарушил, но люди вокруг закивали.

— Значит, так и договоримся. Вечная память усопшим.

— Вечная память, — нестройно прогудели крестьяне.

Землю засыпали быстро, молча. Степан вкопал кресты — простые, из двух перекладин, но ровные, как по линейке. На каждом — имя, вырезанное ножом. Тимоха. Захар. Остальных подписали, как знали, — кого по имени, кого по прозвищу…

Поминки соорудили на улице — вытащили столы, составили вместе, бабы приволокли нехитрую снедь, а Ерофеич, хмурясь, принёс большую бутыль с самогоном. Я пропустил чарку вместе со всеми — за упокой, как положено, и вышел из-за стола.

Не потому, что мне было не по чину сидеть с крестьянами — некоторые люди во время обороны деревни показали себя так, что я был горд находиться рядом с ними. А потому, что стоило мне расслабиться хоть на минуту, и в голову лезло всё то, что я старательно отодвигал два дня.

Лицо валуйковского парня с открытыми глазами, Тимоха, вцепившийся в рогатину, мёртвый мальчишка в расхристанной рубашонке, бредущий в свете костров… А вспоминать всё это мне не хотелось.

Наказав Ерофеичу и Григорию следить, чтобы народ не перепился и чтобы дозоры стояли, как положено, я пошёл к дому.

Вечерело. Солнце садилось за лес, и косые длинные тени ложились поперёк улицы, как полосы на арестантском халате. Деревня выглядела почти нормально, если не считать свежих заплат на частоколе, обугленных руин на месте Аниськиной избы и бурых разводов на земле, которые не успели затоптать. Почти нормально. Если не знать, что здесь происходило совсем недавно.

А у барского дома меня ждали гости.

На крыльце, развалившись на ступеньках и покусывая соломинку, сидел Сабуров. Живой, слава богу, но выглядел он так, что я не сразу узнал. Бледный как смерть, осунувшийся, потерявший добрую половину своего прежнего объёма. Мундир висел на нём, как на вешалке. Щёки запали, скулы торчали, под глазами — тёмные круги. Лишь усищи остались прежними и на фоне похудевшего лица казались ещё больше, отчего Сабуров напоминал не бравого командира ватаги, а моржа, которого месяц не кормили.

Рядом, скрестив руки на груди, стояла хмурая Настасья.

Я улыбнулся — впервые за два дня, кажется, по-настоящему.

— Дмитрий Александрович! Живой! Ну, слава богу!

— Да что со мной сделается! — Сабуров вскочил со ступеньки, расправил плечи, выпятил грудь, — и его тут же качнуло. Он бы, пожалуй, и упал, кабы Настасья не подхватила его под руку привычным, отработанным движением. Видно было, что проделывала она это не в первый раз.

— Лежать вам надо, — буркнула травница недовольно. — А то голову расшибёте — жаль будет сил, что на вас потратила.

— Да не могу я уже лежать, душа моя! — Сабуров едва ли не взмолился, и голос его из командирского стал почти жалобным. — Не могу! Всё тело уже отлежал! Два дня в потолок смотрел, трещины считал! Двести шестнадцать, если интересно, между прочим!

— Да будь по-вашему, — Настасья раздражённо махнула рукой. — Только потом не жалуйтесь.

— Душа моя, какие жалобы? — Сабуров всплеснул руками. — Я тебе, красавица, по гроб жизни теперь благодарен — поверь, Сабуров таких слов на ветер не бросает! Только не могу я уже лежать. Не-мо-гу!

— Ой, да ну вас! — Настасья сказала это уже спокойнее, и на щеках у неё проступил румянец. — Вы, главное, отвар, что я дала, пить не забывайте. И хотя бы попробуйте не переутомляться. Вредно вам.

— Помню, душа моя, помню, птичка моя сладкоголосая! — Сабуров сложил руки на груди и посмотрел на Настасью с таким умилением, что та зарделась ещё пуще.

— Теперь-то можно мне хоть до ветру самому сходить? — осведомился Сабуров.

Настасья вздохнула.

— Она меня одного к тебе не отпустила, Дубравин! — пожаловался Сабуров, повернувшись ко мне. — Уход как за дитём малым, вот чесслово!

— А вы дитё и есть, — буркнула Настасья. — Барин, можно вас на пару слов? Наедине.

Сабуров усмехнулся и поднял ладони.

— Понял, понял. Дела сердечные, дела молодые. Удаляюсь!

— Да идите уже! — беззлобно фыркнула Настасья, заливаясь краской до кончиков ушей.

— Иду, иду, душа моя, — Сабуров поднялся на крыльцо и обернулся. — Дубравин! Я тебя в кабинете жду! Поговорить надо!

И удалился, грохоча сапогами по ступеням. Грохот, правда, вышел не такой бодрый, как Сабурову хотелось бы — ноги ещё плохо держали, и на последней ступеньке он споткнулся и едва не свалился, в последний момент ухватившись за перила, но виду не подал.

Настасья проводила его взглядом, в котором сочувствие мешалось с раздражением, беззвучно пробормотала что-то и повернулась ко мне.

— Никакого зла на него не хватит, — сокрушённо выдохнула она. — Барин, это друг ваш?

Я подумал. К слову «друг» я всегда относился серьёзно — несмотря на то, что в Петербурге его разбрасывали направо и налево, и потому оно обесценилось, как фальшивая ассигнация. Но если Сабурова, примчавшегося среди ночи и врубившегося в орду с полутора десятками бойцов, нельзя назвать другом — то кого вообще можно?

— Пожалуй, что да, — сказал я.

— Тогда ему, наверное, не надо объяснять, чем обернётся, если он в где-то в городе начнёт рассказывать, как его деревенская травница от мертвяцкого укуса спасла?

— Не переживай, — серьёзно ответил я. — Сабуров не дурак. Понимает, о чём трепать можно, а о чём промолчать нужно. Но я ему ещё раз напомню, на всякий случай. А ты что же, специально его ко мне привела?

— Да замучил он меня, барин! — возмутилась Настасья. — Никакого терпения не хватит! Не пойди я с ним — сам пошёл бы. А про слабость я не шутила, вы уж поглядывайте за ним. Не могла одного отпустить. Ну и… Вас мне увидеть надо было.

— И по какому же такому делу? — я вскинул бровь, но Настасья была серьёзна. Сунув руку в свою торбу, травница достала из неё кожаный шнурок с несколькими мудрёными узлами, и протянула мне.

— Вот. Наденьте и не снимайте. Ни днём, ни ночью. Особенно если в город поедете.

Я взял шнурок и покрутил в пальцах. Узлы были хитрые, плотные, завязанные явно не наобум. Здесь была какая-то система, какой-то порядок — но я его откровенно не понимал.

— Это что такое? Зачем? — я поднял взгляд на травницу.

— Оберег, — коротко ответила Настасья. — От вас тёмным даром и раньше попахивало, а теперь так и вовсе за версту смердит. Не умеете вы его ещё прятать. Оберег поможет, но вы и сами постарайтесь. Поищите в книге, должно быть написано, как это делать. А то, не ровён час… Не одна я могу такое чувствовать.

От этих слов по спине пробежал холодок. Я и раньше задумывался, что будет, если меня кто почует, а уж после того, как я через нить с неведомой тварью, можно сказать, поручкался… Б-р-р! Не приведи Господь!

— Спасибо, — искренне и горячо поблагодарил я.

— И камень спрячьте, — добавила Настасья. — Не в доме — взаправду спрячьте. Далеко, чтобы не нашли. Вот, — она протянула мне свёрнутый лист бумаги, исчерканный странными символами, — Оберните, когда прятать будете. Мертвяков от камня отвадит.

— Это у тебя откуда? — я с интересом рассматривал бумагу. Символов я таких раньше не видел. Даже в «Некронике».

— Откуда надо, — буркнула Настасья, и по тону было ясно, что расспрашивать бесполезно. У девушки были свои секреты, и делиться ими она не спешила.

В этот момент сверху, из окна кабинета, донёсся зычный голос Сабурова:

— Дубрааааавин! Ну ты что там, на всю ночь решил остаться?

Настасья хмыкнула.

— Идите, барин. А то опять шептаться начнут.

— О чём?

— О том, о чём мне не хотелось бы, — она отвела глаза. — Доброй ночи, барин.

— Спасибо, — запоздало выдохнул я, но силуэт девушки уже растаял среди деревьев. Я постоял, глядя ей вслед, потом посмотрел на шнурок в руке, подумал и надел его на шею, тщательно скрыв под рубахой. Пару секунд посмотрев туда, где исчезла девушка, вздохнул и пошёл в дом.

В кабинете Сабуров по-хозяйски растапливал камин, сунув несколько поленьев и шуруя в огне кочергой. Услышав шаги, он обернулся и сально усмехнулся.