Ватажник (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 25

— Нам — это кому?

— Нам — это церкви, дитя моё, — сказал Евстахий, и улыбка его стала чуть шире.

Я помолчал, переваривая.

— А Сабуров разве по окончании похода не отчитается? — я сказал это, лишь бы что-то сказать. Потому как заход Евстахия был настолько неожиданным и странным, что я даже растерялся.

— Он-то отчитается, — Евстахий кивнул. — Да только не мне, а городским властям. А что там на самом деле было и что до меня дойдёт — одному богу известно. Чиновники, сын мой, имеют свойство пересказывать события так, как им выгодно, а не так, как было. Это не грех и не злой умысел, а просто такова натура человеческая.

— Вы что же это, не доверяете исправнику? — вскинул я брови.

— Я доверяю одному только Господу Богу, сын мой, — Евстахий посмотрел на меня, и в голосе его лязгнула сталь. — Так что? Согласишься?

— А мне с того какой резон? — предложение Евстахия мне не нравилось, и я теперь лихорадочно тянул время, пытаясь понять, как выпутаться из этой передряги.

Евстахий откинулся на стуле. Некоторое время церковник смотрел на меня молча, и я видел, как за этими умными глазами что-то щёлкает, складывается, взвешивается.

— Резон такой, сын мой, — сказал он наконец, и голос его стал тише, — что с церковью лучше дружить, чем ссориться.

Глаза его вспыхнули — и я готов был поклясться, что это не метафора. Что-то в них мелькнуло, какой-то свет, какая-то сила, от которой у меня по хребту прокатился холодок. Я уже видел подобное, тогда, в деревне, и мне показалось, что померещилось. Сейчас я уже не был так уверен.

— Церковь умеет быть благодарной, — продолжал Евстахий, и голос его звучал ровно и спокойно, будто он читал проповедь. — Но церковь может быть и жестокой. Не зря про наши костры так много говорят.

И вот тут меня пробрало по-настоящему, до костей. Потому что стоял я перед человеком, который имел полномочия эти костры разжигать, и слова его были не угрозой, а констатацией факта. Просто информация.

Я собрал в кулак остатки воли и равнодушия, и пожал плечами.

— Ну, так костры — то для колдунов да еретиков. А мне-то что с того?

Евстахий улыбнулся.

— Был бы человек — а костерок под него найдётся, — произнёс он почти что ласково.

Слова повисли в тишине. Лишь свечи потрескивали, да из-за дверей доносилось отдалённое бормотание. Я сидел на стуле, держал шляпу на колене, и очень, очень старался, чтобы лицо моё выражало лёгкую иронию, а не ту ледяную жуть, которая поселилась где-то между рёбрами и не желала уходить.

— Ну, в этом я не сомневаюсь, — я продолжал играть роль, которую выбрал: алчный авантюрист, которого интересуют только деньги. — Но всё же размер благодарности хотелось бы обсудить заранее. Дорога дальняя, в пути что угодно случиться может. Да и как ватага отнесётся, если кто узнает, что среди них шпион?

— Не шпион, сын мой, — Евстахий поморщился, будто я сказал что-то неприличное. — А почти что проводник воли Господа нашего. Но я тебя понял.

Он выдвинул ящик стола, порылся в нём и выложил на столешницу кошель. Тяжёлый, набитый, глухо брякнувший серебром.

— Вот это твоя премия. Сто рублей серебром, как и было обещано. Заслужил, что правда, то правда.

Потом рядом лёг второй кошель, немного поменьше.

— А вот это — ещё половина от неё. Столько же получишь, если узнаешь в пути что-то полезное. Ну так что? Согласен?

Я посмотрел на кошели и с трудом сдержался, чтобы не хмыкнуть. С одной стороны — деньги. Не то чтобы очень большие, но по моим нынешним меркам весьма внушительные.

А с другой — положение, в котором я оказался, и которое выбора мне особо не оставляло. Отказать церкви — нажить настолько могущественного врага, что легко и пожалеть можно. А согласиться — что, собственно, от меня требуется? Смотреть по сторонам и молчать? Так я это и без Евстахия умею.

— Не могу противиться воле Господа, — пожал плечами я и сгрёб со стола кошели.

Евстахий довольно усмехнулся.

— То-то же. И вот ещё что, — он открыл другой ящик, и на стол, тихо звякнув, лёг предмет, при виде которого я невольно замер.

На тёмном дереве стола лежала мизерикордия. Четырёхгранный стилет с узким жалом клинка и крестообразной гардой. Точно таким я, за неимением священника, пользовался, оказывая последнюю милость покойным на похоронах.

Неотъемлемый атрибут церковника — такой с начала мора был у каждого священника. Только у этого гарда была серебряной и выполнена в виде распятия. Серьёзный инструмент, недешёвый. И внушительный.

— Если вдруг узнаешь что-то срочное или нужна тебе будет помощь, а рядом будет кто-то из наших — просто покажи вот это, — Евстахий кивнул на стилет. — И рассказывай, ничего не боясь. Тебе помогут.

Я взял мизерикордию. Стилет оказался лёгким, ухватистым — не просто обрядовый предмет, а вполне рабочее оружие. Интересная штуковина. Подумал — и убрал во внутренний карман сюртука. Позже придумаю, куда его пристроить.

Поняв, что аудиенция закончилась, я встал и поклонился. Евстахий кивнул, я пошёл к двери и уже взялся за ручку, когда меня нагнал его тихий голос:

— И не дай бог я узнаю, что ты кому-то проболтался. Или утаил что-то от меня, сын мой.

Я обернулся. Глаза Евстахия вспыхнули — и на этот раз я точно не ошибся, это был не свет из окна и не блик свечи. По спине продрало так, будто за шиворот сунули горсть снега.

— Не дай бог, — повторил Евстахий.

А через мгновение выражение его лица переменилось, и передо мной снова стоял добрый пастырь с ласковой улыбкой.

— Иди с Богом, сын мой.

Я вышел из кабинета, плотно прикрыл за собой дверь и, убедившись, что меня никто не видит, стёр со лба выступившую испарину.

Вот же, чтоб меня, вляпался!

Крестьян принимали у северных ворот, где за караулкой была площадка, на которой обычно формировали обозы. Щукин был уже здесь — стоял в стороне, скрестив руки на груди, с видом человека, наконец избавляющегося от докучливой обузы.

Я посмотрел на своих будущих — или уже нынешних — людей и приуныл.

Вид у крестьян был потрёпанный. Стариков — много. Баб — ещё больше, и большинство с детьми, мелкими совсем, которые жались к материнским юбкам и глядели по сторонам испуганными глазами.

Мужики — угрюмые, молчаливые, какие-то замызганные, в рваных армяках, и стояли они не скопом, а порознь, будто каждый сам по себе. Кто-то сидел прямо на земле, кто-то жевал корку. Скарб — узлы, корзины, пара сундуков, одна телега. Небогато… Ещё думать придётся, как их переместить в деревню с минимальными потерями…

Ну что ж, выбирать не приходилось. Кто есть — тот есть. Вон тому, в рваном тулупе, лет шестьдесят, не меньше, но руки крепкие, рабочие. Баба с двумя детьми — молодая ещё, справится. Парень у телеги — сутулый, смотрит исподлобья, но плечи широкие. Разберёмся.

— Итак, — Щукин повернулся к толпе и возвысил голос. — Волею его величества государя императора вы все передаётесь под начало и попечительство их благородия Александра Алексеевича Дубравина, помещика сельца Малое Днище Порховского уезда. Он ваш новый хозяин. Слушайтесь его, как отца родного, работайте, как положено — и будет вам счастие.

Речь получилась краткой, до зубного скрежета казённой, и произнесена она была тоном человека, который делал это не первый раз и давно перестал вкладывать в слова хоть какой-то смысл.

Крестьяне, в свою очередь, слушали молча, с усталым выражением, какое бывает у людей, давно привыкших к тому, что их передают из рук в руки, как мешки с зерном.

Я вздохнул и шагнул вперёд.

— Так, мужики. И бабы тоже. Меня зовут Александр Алексеевич, и с этого дня я ваш барин. Вы меня не знаете, я вас не знаю, и что из этого знакомства выйдет — это одному богу известно. Но пару вещей скажу сразу.

Я обвёл взглядом толпу. Лица у всех были настороженные, глаза недоверчивые. Привыкли, что от барина ничего хорошего ждать не приходится. Ну, это мы менять будем.