Ватажник (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 20

Потом я отошёл к кустам, лёг в траву, разложил рядом оружие и принялся ждать.

Ждать пришлось долго.

Солнце припекало спину, трава кололась сквозь сюртук, и с первой же минуты стало ясно, что лежать в засаде — занятие, к которому кадетский корпус меня решительно не готовил.

Григорий бы тут лежал сутки и не шелохнулся, а я уже через десять минут начал ёрзать. Сапог, мокрый после утренней ямы, противно хлюпал при каждом движении. По руке прополз жук, зачесался кончик носа, а потом до меня добрались комары. Птица в вышине продолжала орать — та же самая или другая, я уже не понимал, но замолкать она не собиралась.

В общем, занятие оказалось тем ещё.

Коза щипала траву и время от времени поднимала голову, косясь в мою сторону. Я не шевелился, дышал через нос и ждал.

Прошло, наверное, с полчаса. Может, больше — когда лежишь в сырой траве и кормишь комаров, время тянется по-особенному.

Наконец, ряска у берега дрогнула.

Едва заметно, лениво и неохотно. Потом ещё раз, сильнее. А затем над водой, наконец, показалась морда бобра.

Этот был не меньше предыдущего, а может, даже и побольше. Тупая башка с торчащими резцами, мокрая свалявшаяся шерсть… Добравшись до берега, он медленно, словно боясь спугнуть добычу, направился в сторону козы.

Он шёл, как мужик после ярмарки, тряся головой и покачиваясь. Шёл туда, где пахло живым и тёплым. Прямо к козе, которая, не замечая мёртвого бобра, продолжала отрешённо жевать траву.

Вот только здесь его ждал сюрприз.

Я поднял штуцер, выровнял дыхание, поймал в прицел мокрую голову — и выстрелил.

Грохнуло. Бобра снесло в сторону, коза подпрыгнула, крутанулась и уставилась на тушку. Постояла немного, убедилась, что та не шевелится, и потянулась обратно к траве.

Я уже говорил, что хотел бы себе такие же нервы?

Достав из кармана патрон, я надкусил его и принялся перезаряжать штуцер.

Второй бобр показался минуты через три — вылез в том же месте, в тех же зарослях. Встал на лапы, развернулся к берегу и двинулся ровно по следу первого, будто по протоптанной тропинке. Я вжал приклад в плечо, прицелился… Выстрел! Готов. Вторая тушка легла рядом с первой.

Хорошо. Если так и будет продолжаться, я просто перещёлкаю их одного за другим, сколько бы их там ни было.

Я потянулся за патроном — и в этот момент озерцо буквально взорвалось двумя фонтанами воды.

Пара бобров не вылезла — вылетела из озера, разметав ряску и подняв брызги, и оба были уже на берегу, пока я ещё тянулся к штуцеру. Коза заорала и шарахнулась назад, натянув верёвку до треска. Один бобр кинулся к ней, а второй — вот сюрприз! — рванул ко мне.

Кур-р-рвы!

Вскочив, я схватился за Лепажи.

Вскинув пистоль в правой руке, я прицелился в бобра, что почти добрался до козы. Палец уже начал выбирать слабину спуска, когда коза метнулась в сторону, перекрыв мне линию огня. Чтоб тебя…

— В сторону! — заорал я.

Коза меня, разумеется, не послушала. А второй бобр тем временем коротко разбежался и прыгнул.

Я встретил его ударом ноги. Носок сапога впечатался прямо в морду, ногу пронзило болью, а бобр отлетел в сторону. Прыгнув за ним, я вскинул пистолет и разрядил его в башку зубастому непокойцу. И Тут же бросился к козе, которая с воплями продолжала метаться по поляне.

Бобр заурчал и кинулся на козу — и я понимал, что выстрелить так, чтобы не задеть бедную животину, не успею при всём желании. Вот только коза не собиралась просто так сдаваться. Прекратив метаться, она вдруг рванула в сторону бобра, наклонила голову, и наподдала ему рогами так, что тушка взвилась в воздух и с влажным шлепком ударилась о дерево.

Ну, дела!

Прыгнув вперёд, я вскинул пистоль — и через миг всё было кончено. Поляну в очередной раз затянуло пороховым дымом, а когда он рассеялся, бобры кончились. По крайней мере те, что решились выбраться на берег.

Я перевёл дух и принялся перезаряжаться. Шустрые бобры, прыгающие из воды, как диковинные заморские кенгуры, мне не понравились. И оставаться перед ними безоружным не было абсолютно никакого желания.

Я поймал на себе взгляд. Коза смотрела на меня с упрёком и обвинением. Глазами существа, которого только что предал человек, от которого оно этого ожидать никак не могло.

— Прости, — пробормотал я. — Сейчас закончим — и дам тебе ещё яблоко.

Коза возмущённо фыркнула и пнула копытом мёртвого бобра. Тот покатился по берегу и с плеском свалился в воду.

— И сена тоже, — пробормотал я, перезаряжая второй пистолет. — Целую охапку, обещаю.

Зарядив пистолеты, я взялся за штуцер. Закончил и присел в тени дерева.

Вода в озерце успокоилась, и больше никто из него выбраться не пытался. То ли мы с козой уничтожили всю семейку, то ли остальные оказались умнее.

Ещё спустя час ожидания я сдался. Так я ничего не высижу. Надо пробовать разбирать плотину. Тогда окончательно станет понятно, разобрался я с опасностью, или где-то в глубине ещё остались бобры-непокойцы.

Не попробуешь — не узнаешь.

Вот только пробовать разбирать плотину в одиночку я даже и не думал. Основную работу я сделал. Дальше — дело мужиков. Под присмотром, разумеется, моим и Григория.

Я повесил штуцер на плечо, отвязал козу и снова попытался её погладить. На этот раз кусаться она не стала — видимо, продумывала план более изощрённой мести. И кто я такой, чтобы её в этом винить?

— Ладно тебе дуться, — пробормотал я. — Хорошо же поработали.

Коза коротко проблеяла что-то несогласным тоном. Я вздохнул, покачал головой, и, взявшись за верёвку, зашагал к деревне.

Глава 11

Бобровую плотину разбирали два дня.

Несмотря на усиленные меры предосторожности, больше из озерца никто не выпрыгнул. Ни в первый день, когда мужики разбирали верхний ярус и растаскивали брёвна, ни во второй, когда вода хлынула в русло и обнажила на дне бобровую хатку — пустую, если не считать костей и пары дохлых лягушек.

Видимо, мы с козой и впрямь уничтожили всю семейку.

В трупе, венчавшем плотину, опознали Ваську — деревенского дурачка, пропавшего незадолго до моего приезда. Ерофеич, стянув шапку и поскребя затылок, поведал историю, которая даже по местным меркам звучала дико.

Той весной разыгралась первая гроза — страшенная, с раскатами на полнеба, — и Васька, которому кто-то из мужиков на свою голову рассказал, что молнию можно поймать в мешок, схватил дерюжную суму и убежал в лес. Больше его не видели.

— Мы-то думали, мертвяки его утащили, — Ерофеич развёл руками. — А оно вон чего…

— Вот и поймал, — пробормотал я, глядя на то, что осталось от бедолаги. Одному богу известно, как он сюда забрался и каким образом угодил к бобрам.

Оставалось только подивиться, насколько Малое Днище богато на дурачков. Впрочем, учитывая, как ещё недавно выглядело местное бытие, — пожалуй, ничего удивительного. Здесь и поразумнее люди свихнуться могли.

Мельничный ручей вернулся в своё русло за сутки. Кузьма, сходивший к мельнице с каким-то хитрым отвесом, заявил, что напора вполне хватит для жерновов. Ерофеич, в свою очередь, откуда-то выкопал Митрича — седого мужичка из валуйковских, который при старом хозяине мельничничал и, со слов Ерофеича, «дело знал, как баба собственную кухню».

Митрич оглядел механизм, поцокал языком, постучал по чему-то деревянной колотушкой, покрутил что-то, помял бороду — и постановил: работать будет, только желоб подлатать.

Восстановлению мельницы обрадовались все — от мала до велика. Что ни говори, а приятно было видеть, как деревня оживает. Когда я сюда приехал, мельница стояла мёртвая, заводик кишел нежитью, а в частоколе дыр было больше, чем досок. А теперь — жернова крутятся, забор подлатан, ставятся новые избы, дозорные стоят на вышечках, и не вилами, а с поджигами и фузеями…

Не Петербург, конечно. Но, чёрт возьми, — моё. И я сделаю всё, чтобы деревня стала ещё лучше.