Красный код. Том 2 (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 6

Глава 4

Доедали молча. Появился наш взвод, занял два длинных стола справа. Красноармейцы с уважением поглядывали на меня, перешептывались.

— К приему пищи приступить! — скомандовал Фомин, когда разнозчики поставили на столы миски с макаронами по-флотски, хлеб, компот.

Взвод застучал ложками, Вербицкий положил свою, произнес:

— Можно вопрос, товарищ комвзвода?

— Давай

— Вас так научили стрелять в учебке Разведупра?

— И не только стрелять.

Я задумался над дальнейшими планами. Глобально, надо бы загрузить из ии учебник спецназовца. Наверняка, у него есть что-нибудь на эту тему.

— Тим, из чего складывается обучение разведывательно-диверсионного подразделения? Подготовь короткую справку.

— Обзорная справка, вводный уровень — пять трудодней. Подтвердите.

Я поморщился, будто у меня из кармана эти трудодни вынимали живьём. Подтвердил.

Справка-обзор. Уровень: вводный. Стоимость: 5 трудодней (списано).

Тема: подготовка разведывательно-диверсионного подразделения.

Профильное наставление, доступное на текущий момент: Старинов И. Г., «Подрывное дело для партизан и диверсантов», изд. разведотдела УВО, 1932; дополнение — «Тактика диверсий», 1933. Экземпляры имеются в секретной части взвода.

Содержание наставления: свойства взрывчатых веществ и расчёт зарядов; взрывание огневое и электрическое; подрыв рельса, моста, опоры; устройство и преодоление заграждений; действия группы у объекта — выход, налёт, отход, отрыв от преследования; наблюдение за объектом; сигнализация; закладка тайных баз в своём тылу; конспирация и связь с населением.

Не отражено в наставлении:

— огневая прикладная стрельба (на скорость, в движении, накоротке, взаимодействие снайперов и пулеметчиков);

— рукопашный и ножевой бой как система;

— полевое выживание, автономность;

— радиосвязь (в наставлении Старинова — сигнализация флажком, ракетой);

— медпомощь и вынос раненого;

— слаживание группы, психологическая устойчивость.

— методы экспресс-допроса и специальной маскировки на местности

Вывод: наставление охватывает выход к объекту, подрыв и отход. Действия подразделения при длительном автономном пребывании в тылу противника в наставлении не разработаны. Систематизированного источника по данному разделу в игровом контуре не обнаружено.

Понятно. В наставлении Старинова описано, как дойти до объекта, взорвать его или штурмануть и быстро уйти. А что делать, если уйти не вышло, надо долго ждать чего-либо или отряд застрял там на месяц, — не написано.

Взвод доел ужин, Фомин скомандовал конец приема пищи. Красноармейцы встали, принялись по двое выходить наружу. Мы пристроились с Вербицким в конец колонны.

* * *

Канцелярия взвода оказалась комнатушкой при спальном помещении — стол, табурет, полка с папками, выровненными по обрезу как по линейке, и в углу окованный железом ящик на замке, с пластилиновой печатью на шнуре. Вербицкий зажёг лампу, и стало видно, что чернильница у него натерта до блеска, а перья лежат по ранжиру, как патроны в обойме.

— Секретная часть, — сказал он и посмотрел на ящик так, как смотрят на собаку, которая может и укусить. — Печать старшины, но по описи числится за мной. Товарищ командир взвода… вы теперь примете?

— Приму. Вскрывай.

Он снял печать, щёлкнул замком. Внутри лежали стопкой серые брошюры с грифом и номерами на обложках — я взял верхнюю: «Подрывное дело для партизан и диверсантов», часть первая, издание IV отдела штаба УВО, Киев, 1932. Ага, то самое, про которое мне написал Тим. Под ними — тонкая пачка карт-верстовок нашего берега и румынского, старых, ещё с ятями кое-где в названиях. И отдельно, в клеёнчатой обложке, перевязанная тесёмкой папка.

— Это что?

— Переписка с разведотделом. — Вербицкий сглотнул. — За подписью… прежнего начальника. Которого… который…

— Я понял. Давай сюда.

Вот оно. Три недели этот парень жил с папкой врага народа под печатью — уничтожить нельзя, по описи, а хранить страшно, и спросить некого — а вдруг донесут?. Я развязал тесёмку, и, честно скажу, руки у меня тоже подрагивали. В голове уже рисовалось: мобилизационные предписания, объекты на том берегу, мосты, которые взводу валить в первый час войны с Румынией, схемы, шифры — то, ради чего всё это затевалось.

Я читал бумагу за бумагой, и картинка съёживалась на глазах.

Требование на подрывную машинку — то самое, октябрьское, с резолюцией «отпустить по наличию». Переписка о зимнем обмундировании. Циркуляр о порядке отобрания подписок о неразглашении — у всего личного состава отобраны, приложен список. Предписание выявить и представить списком красноармейцев, владеющих молдавским и румынским языком, — исполнено, список ушёл в дивизию, копия подшита. Указание изучать приграничную полосу по картам и вести журнал наблюдения — с пометкой Вербицкого: «карты крупного масштаба не поступали». И последняя бумага репрессированного, от начала декабря: «провести рекогносцировку с целью подбора в полосе расположения мест, пригодных для скрытного размещения секретного имущества». Без единого уточнения — какого имущества, где, зачем. Через неделю после этой бумаги подписавшего взяли, и рекогносцировка так и осталась строчкой.

Всё. Ни мостов, ни объектов, ни шифров. Хозяйственная труха, циркуляры да недоисполненные указания. Настоящие планы — если они вообще были на бумаге — лежали в дивизии, а вернее всего, остались в голове у человека, из которого их теперь выколачивают совсем другие люди и совсем для другого дела.

Не знаю, чего во мне было больше — разочарования или облегчения. Пожалуй, облегчения: держать в своём ящике карту войны с Румынией мне сейчас, с моим-то счастьем, было бы совсем не с руки. Но такой карты скорее всего нет даже у Гуляева.

— Значит, так, Вербицкий. — Я сложил бумаги обратно, завязал тесёмку. — Пиши акт. «Мною, командиром сапёрно-маскировочного взвода Николаем Ковалевым, при приёме дел и секретной части обнаружена переписка за подписью бывшего начальника разведывательного отдела штаба дивизии. Ввиду изложенного считаю необходимым означенную переписку сдать в разведывательный отдел штаба дивизии для решения». Опись вложения — по листам, каждый лист пронумеровать, подшить. Завтра опечатаем и отправим с нарочным.

— Зачем, отправлять, товарищ Ковалев? Гуляев наверняка с комдивом приедет в полк 23-го.

— Действительно. Ему и сдадим по описи — согласился я — А заодно узнаем, почему во взводе нет автоматов.

В этот момент в канцелярию заглянул хмурый Фомин.

— Товарищ командир, взвод занимается чисткой оружия после стрельб. Потом свободное время. А что это вы про автоматы интересуетесь?

Я решил немного обострить разговор, да и вовлечь Фомина в наше общение:

— Нас учили на базе Разведупра, что будущее за автоматическим оружием, стрелковый бой будет накоротке, важна не точность, а плотность огня.

— Ну это вряд ли… — засомневался старшина — Новобранца поди обучи автомату, он его сломает или заклинит в первом же бою. Да и нет их. Я читал про ППД-34 Ковровского завода в Красной Звезде. Капризная, тяжелая, поставки начнутся не скоро, все еще отзывы собирают.

Дальше Фомин начал ругать ДП-27. С ним тоже было все плохо. Главный минус — возвратно-боевая пружина под стволом. Она сидела прямо под кожухом, у газовой каморы, грелась от долгой стрельбы, «садилась», теряла упругость — и пулемёт начинал давать задержки, недосылы. Лечилось это только заменой пружины, а ее еще поди поменяй во время боя….

Дальше — магазин. Плоский дисковый «блин» на 47 патронов: штука надёжная в подаче, но громоздкая, тяжёлая, легко мнётся, в помятый диск патроны клинит. Снаряжается медленно и лучше специальным прибором, а не пальцами. Носить эти блины — морока: они плоские, широкие, в подсумок нормально не лезут, бренчат. Три-четыре снаряжённых диска — уже заметный груз и объём. Именно поэтому для ручного (!) пулемета выделялся не только стрелок, но и второй номер, который все это таскал.