Красный код. Том 2 (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 44

Я остановился посреди улицы.

— Что? — обернулась Зоя.

— Ничего. Камешек в сапоге.

Я нагнулся, стянул сапог, потряс его — камешка там, разумеется, не было, — и в это время в углу зрения проступило:

Задание «Голос из тени». Зафиксировано косвенное подтверждение результата.

Изменение в мире: в органы внутренних дел направлены новые указания о порядке рассмотрения дел врагов народа и их семей; введено требование индивидуального рассмотрения с учётом состояния здоровья и характера вины.

Соответствие содержанию переданных вами сведений: частичное.

Начислено: 30 трудодней.

Получена особенность «Отложенное действие»: вы наблюдаете последствия своих решений в жизни посторонних людей, не имея возможности доказать связь.

Внимание: подтверждение является косвенным. Причинно-следственная связь не является однозначной.

Кошелёк: 81 трудодень.

Я стоял, натягивая сапог, и у меня звенело в ушах.

Я отстучал это ключом Сталину и вот, получите, распишитесь, начали откатывать с репрессиями. Прислушались ко мне в Кремле?

Ладно, трудодней насыпали и за это спасибо!

— Коля, ты чего замер? Пойдём, мама уже ждет! Небось, вся извелась.

— Иду. Может ей тоже надо было цветы купить?

— Ой, ладно, не изображай из себя столичного кавалера. В коробке же торт?

— Да, фирменный Фанкони.

— Ты чудо! Мама тебя полюбит. Она обожает розочки сверху торта Фанкони!

Глава 26

До Молдаванки мы дошли за полчаса, я почти сразу опознал уже знакомый дом буквой П с галереями внутри и двором-колодцем. Только теперь заметил больше деталей. В наличии была водозаборная колонка, на веревках сушилось многочисленное белье. Большей частью женское. За столом мужики забивали козла в домино. Ну и подпивали. Я увидел внизу, у ножек початую бутылку водки, рюмки на столе.

Во дворе на табуретке сидела громадная женщина в халате и чистила рыбу.

— Зоечка! — крикнула она, не переставая чистить. — А это шо за красавец?

— Это ко мне, тётя Пёся.

Ну хоть не стукачка тетя Ада… И то хорошо. Как они тут живут, когда все на виду?

— Ой, я вижу, шо к тебе, я не слепая! — Тётя Пёся оглядела меня, коробку и нарциссы с профессиональной оценкой антиквара. — С тортом. Мадам Тихославская, вы меня слышите? К вам идут с Фанкони! Это же какой кардебалет!

Ничего себе у нее глаз-алмаз! По коробке без надписей опознала торт!

— Мадам Каплан! Мадам Каплан, я извиняюсь, вы помните того командирчика, шо Гришку через себя кинул? Так он вернулся! И с тортом! Представляете?

Где-то наверху скрипнуло окно.

— Маман спит! Прошу потише

— Тётя Пёся, ну зачем на весь двор… — возмутилась Зоя

— А как надо? Шёпотом? — искренне удивилась соседка. — Деточка, у нас двор, тут шёпотом только покойникам говорят, и то не всем. — Она снова повернулась ко мне. — Молодой человек, а как вас звать?

— Николай.

— Николай. Хорошее имя, простое. — Она вытерла руки о фартук. — И вы, Николай, военный?

— Военный.

— Это я вижу, я не совсем ещё… — Она пошевелила пальцами. — А в каком вы чине?

— Командир взвода, — сказал я.

Тётя Пёся посмотрела на меня с сочувствием.

— Взвода. — Она произнесла это так, как произносят диагноз. — А взвод — это сколько людей?

— Сорок.

— Сорок человек. — Пауза. — Зоечка, ты слышишь? Всего сорок.

— Тётя Пёся!

— А шо я такого сказала? Я ничего не сказала, я только спросила! — Женщина всплеснула руками, чуть не уронив нож в таз. — Николай, вы не обижайтесь, просто у нас на Ришельевской живёт Фима Гринберг, так он тоже военный, и он руководит… как это… полком!

— Полк — это тысяча человек, — сказал я.

— Тысяча! — торжествующе подтвердила тётя Пёся. — Вы слышите разницу? Он тысячей, а вы сорока.

— Тётя Пёся, он молодой ещё! — не выдержала Зоя. Она покраснела так, что это было заметно в темном дворе — Только приехал с учебы в Москве!

— О! Столица это совсем другое дело — теперь тетка смотрела на меня уважительно.

— Ладно, ладно, идите, — сжалилась тётя Пёся, возвращаясь к рыбе. — Не буду вам мешать. Только, Николай, я вам скажу одну вещь, и вы её запомните: Ядвига Каземировна — женщина строгая. Очень. Так вы там не рассказывайте про сорок человек, вы лучше расскажите про столицу и оклад.

— Тётя Пёся!!

— Молчу, молчу.

* * *

В парадной было темно, пахло кошками и керосином, и в углу тускло белели почтовые ящики с теми самыми замочками «одно название». Те самые, в которых любит копаться тётя Ада.

— Прости, — прошептала Зоя, не оборачиваясь. — Пёся… она хорошая на самом деле. Просто шумная.

— Да мне понравилось.

— Правда?

— Правда.

Мы стали подниматься. Ступеньки были щербатые, чугунные перила холодные, где-то наверху капало.

— Ты про маму так и не рассказала. Все про аэроплан, да про Худякова…

— Просто не хотела пугать — Зоя остановилась на площадке второго этажа, оглянулась вниз, в темноту, неловко мне улыбнулась.

— Все так серьезно?

— Она врач. Хирург.

Я не сразу нашёлся.

— В смысле — работала врачом?

— В смысле военный врач, — повторила Зоя с нажимом. — Мама закончила Женский медицинский институт в Петербурге, в двенадцатом году. Их там было мало, женщин-то, на весь курс несколько человек. И она сразу пошла в хирургию, хотя её отговаривали и говорили, что это не для дам.

Она пошла дальше по ступенькам, и голос стал глуше.

— А в четырнадцатом война, и она поехала на фронт. Сама поехала, добровольно. Сначала в полевой госпиталь, Юго-Западный фронт, потом Румынский. Она про это почти не рассказывает, только иногда проговорится, когда настойки выпьет. Однажды сказала: за одну ночь после атаки — двадцать восемь операций. Одна. Ассистент был фельдшер, который до войны коров лечил.

Я молчал. А что тут сказать? Военный врач профессия явно не для женщин. А это значит у маман Зои — железные яйца. Должны быть!

— К семнадцатому году она была начальником хирургического отделения госпиталя. Понимаешь? Женщина. В двадцать девять лет. У неё в подчинении были мужчины вдвое старше и они её слушались, потому что она была лучше всех.

— А отец?

— А отец — её раненый, — сказала Зоя, и я услышал по голосу, что она улыбается. — Осколок в лёгком, шестнадцатый год. Его привезли уже почти готового, и все сказали — не жилец. А она сказала — жилец. И три часа его собирала, там еще другие раны были, переломы. Он потом рассказывал, что первое, что увидел, когда очнулся, — это её злое лицо, и она ему сказала: «Не смейте умирать, поручик, я на вас полночи потратила».

— И он не посмел.

— Не посмел. — Зоя фыркнула. — Через два года расписались.

Мы поднялись на третий этаж. Она остановилась перед дверью, но стучать не спешила.

— А потом всё кончилось, — сказала она уже совсем тихо. — В двадцать восьмом папу забрали, и её из больницы попросили. Сказали: сами понимаете, жена такого-то. И всё.

— И что она теперь?

— Счетоводом. — Зоя тяжело вздохнула — В конторе «Заготзерно». Считает мешки.

Она помолчала. А я покачал головой. Да, такой хирург должен по конференциям не вылезать, передавать опыт, а не мешки считать.

— Она, конечно, лечит. Весь двор к ней ходит, и соседний тоже. Бесплатно. У тёти Пёси зять руку распорол по локоть, так мама его на нашем столе зашила, при керосинке, и он теперь этой рукой работает. Роды принимала раза три. Мальчишке с четвёртого этажа аппендицит вырезала прямо тут, потому что до больницы бы не довезли, а фельдшер сказал — колики, не возьму, в скоропомощной карете помрет, мне отвечать.

— И ей за это ничего не было?

— Пока нет. — Зоя пожала плечами. — Приходил участковый, беседовал. Но у него у самого спина больная, мама ему банки ставит.