КОМСОМОЛ 4 (СИ) - Войлошникова Ольга - Страница 28

Там же на вешалке висели подходящие по размерам суконные пальто очень сдержанного кроя и широкополые шляпы. Я нарядился. Оглядел себя. Жаль, зеркала нет.

Пробормотал сам себе:

— А ботинки профессора Мюллера к этому виду подходят плохо.

— Давай их сюда, — сказала Хотару из невидимости так неожиданно, что я аж подпрыгнул, — а сам вон те штиблеты померь, тебе же батюшка сказал.

— Европейских священников не принято батюшками называть, — проворчал я, расшнуровывая горные ботинки. — И вообще, что он про мою обувь подумал…

— Подумал, что вы там в Зибенхиртене такие бедные, что носите то, что вам пожертвуют.

— Ну… логично.

— Подошли?

Я покачался с пяток на носки:

— Вполне.

— Вот и пошли. Восемь часов уже пробило.

РЕТРОСПЕКЦИЯ

Город был вовсе не похож на прежний Линц. Где бодрые австрияки, распивающие с утра кофе и почитывающие газеты на открытых верандах кофеен? Где дамочки с крошечными собачками? Правда, вон там на балконе сидят две, со столь надменными лошадиными лицами, что сразу понятно — леди из Королевства англского.

Грустно мне было на это смотреть, очень грустно.

Зато теперь, отталкиваясь от двух башен церкви святого Михаила, я довольно быстро сориентировался и нашёл нужный дом и нужную дверь.

— Номер тот, всё совпадает, — прошептал я, успокаивая отчаянное сердцебиение, — а если их нет, сделаем вид, что собираем милостыню, — для этого случая я прихватил в кладовке храма старую кружку для пожертвований со смятой ручкой. Для видимости пойдёт.

Звонок на магическом кристалле (который я лично привёз как презент семье на зимние праздники), естественно, не работал, и мне не осталось ничего, кроме как стучать. Дворецкий отчего-то не торопился, пришлось постучать ещё раз. Послышались тихие шаги.

Дверь распахнулась, и я с глубочайшим потрясением увидел бабушку Вильгельмину в наряде горничной!

— Чем могу помочь, святой отец? — тихо спросила она.

Я молчал, как пень, не в силах проглотить комок в горле.

— Как вы понимаете, сейчас у нас нет возможности оказать церкви денежное вспомоществование, — она слегка покачала головой, — но я могу пригласить вас разделить с нами наш скромный завтрак.

Я также молча кивнул головой, едва слышно выдавив:

— Да…

Бабушка Вильгельмина оглянулась на лестницу:

— Идёмте за мной. Только тихо, прошу вас.

— Хорошо, — прошептал я и проследовал за ней в дверцу для слуг, прятавшуюся сразу под лестницей.

— Офицеры ещё не все ушли, — негромко проговорила она, идя впереди, — и они могут рассердиться, если увидят, что я делюсь едой со служителем церкви. Вы же знаете, вам запрещено помогать.

Вот так, значит? Интересно-интересно…

В это время над головами у нас затопало, и привычный к командованию голос рявкнул:

— Кухарка!!!

— Подождите здесь! — испуганно шепнула бабушка и побежала к дверям.

Это её теперь зовут вот так? Кухарка?..

Дверь под лестницу осталась приоткрытой, и я совершенно отчётливо слышал дальнейший диалог:

— Слушаю, сударь.

— Вернусь поздно и с друзьями. Получи на складе хорошей ветчины и сыра для застолья, вот тебе записка.

— Хорошо, сударь.

Не утруждая себя прощаниями, офицер (франк из Парижа, судя по выговору) хлопнул дверью и наступила тишина. Бабушка Вильгельмина вернулась в коридор для слуг, пряча записку в карман фартука.

— И сколько офицеров у вас на постое? — спросил я её, справившись с голосом.

Тут она резко вскинула голову, взглянула наконец мне в лицо и чуть не упала.

— Тише-тише, — подхватил я её под руку, — мне нужно знать, что тут у вас происходит. Пойдёмте, вы сварите кофе и всё мне расскажете.

— Кофе! — горько усмехнулась бабушка Вильгельмина, поставив на огонь чайник. — Кофе теперь только для господ. Хорошо, что в Сибири я пристрастилась к чаю, и у меня была с собой большая банка. Теперь тянем как можем. Никто из этих чай не пьёт. Их у нас живёт пятеро, и каждый со своей придурью.

— Вы не успели на эвакуационный борт?

— Ты не представляешь, что творилось в небе, Аркаша! Эти маленькие железные штучки…

— Самолёты?

— Да. Их были целые тучи. Мы ждали очереди на посадку в воздушном порту. Но когда на наших глазах было сбито четыре дирижабля подряд… Они взрывались и горели! — она скорбно покачала головой. — А тех несчастных, кто смог выжить при падении, преследовали и расстреливали с воздуха… Генрих сказал, что мы не можем рисковать детьми.

— А кто с вами?.. — я не мог заставить себя произнести слово «был».

— Все четверо. Филипп, Леони, Мориц и Вильгельмина, конечно. И трое детей Тересы, мы хотели забрать их тоже, потому что… До нас дошли страшные слухи, что детей изымают из семей и куда-то увозят безвозвратно… — она заплакала, утираясь маленьким платочком: — Лучше бы они в этом году приехали к нам!.. Зачем… Зачем…

Сердце у меня оборвалось.

— Что случилось с Вильгельминой? Где она? И где младшие⁈

— Спокойно, — сказала Хотару, мягко проявляясь из невидимости и беря бабушку Вильгельмину за руку. — Сейчас вы должны нам рассказать всё спокойно и по порядку. И мы решим, чем в этой ситуации можно помочь.

Две недели назад

Они вернулись домой из воздушного порта, когда части Коалиции уже входили в город. Военные машины с выпрыгивающими из них солдатами следовали за ними буквально по пятам.

Дедушка Генрих едва успел увести младших детей через кухню — братьев и сестру Ангелины и младших детей Тересы. Все знали, что будет обыск. Единственная надежда осталась — спрятать их в погребе, в выдвижных ящиках для картошки.

Горничные, наверное, убежали по домам, и с тех пор их больше никто не видел. А дворецкий Петер остался. Он ведь давно овдовел, а дети у него живут в Вене, ему и некуда было уходить. Он как раз и открыл дверь, когда в дом начали ломиться, угрожая закидать всех гранатами.

Их было пятеро — офицер и четверо солдат. Первое, что они сделали — спросили у Петера: сколько ему лет? Тот ответил, что шестьдесят пять, и тогда офицер сказал:

— В расход.

И дворецкого вывели и расстреляли прямо у парадного крыльца.

Поэтому, когда офицер спросил у замершей на лестнице госпожи Вильгельмины:

— А тебе сколько лет? — она не моргнув глазом ответила:

— Пятьдесят три.

— Сойдёшь за кухарку! — распорядился офицер.

Так госпожа Вильгельмина в одну секунду сделалась прислугой в собственном особняке. Офицер кричал. Он требовал, чтобы все выметались из своих комнат и собрались внизу, в прихожей. Быстро-быстро!

Они столпились у входа.

— Дети в доме есть? Отвечать правду⁈ — потребовал франк.

Понимая, что ничем хорошим этот вопрос не закончится, бабушка сразу ответила:

— Нет.

И другие родственники хором подтвердили за ней. А младшая Вильгельмина, которая вместе со своей двоюродной сестрой Магдаленой оказалась среди взрослых, сказала:

— Мы самые младшие в этой семье.

Она всегда была смелой, маленькая Вилли.

А бабушка едва не упала в обморок, когда услышала:

— Такие хорошенькие девицы. Жаль, что за связь со скотом полагается расстрел.

После этой фразы повисла мёртвая тишина. И тут бабушка поняла, что дед прячет малышей — звук тяжёлых выдвижных ящиков из-под пола ни с чем не спутаешь…

...

Бабушка Вильгельмина сняла с огня закипевший чайник, забыв, что хотела с ним делать.

— Я начала говорить. Спрашивать какую-то глупость. Что-то вроде: «Господин офицер, скажите, до которого часа теперь можно будет выходить из дома?» И ещё всякую чушь. Мне сразу велели заткнуться. Тогда Тереса начала кашлять, чтобы заглушить звуки из подвала, и вслед за ней Леони тоже. Офицер велел им прекратить и начал страшно ругаться, но они не останавливались. И тогда он сказал: «Эти больные, увести!» Но Тереса начала рваться из рук солдат и кричать. Она хотела, чтоб дети успели спрятаться, и специально устраивала шум… Её тоже расстреляли у ворот дома, а тело бросили в проезжающий грузовик. В открытые двери было видно, что он уже доверху полон. А Леони увезли в сером фургоне с чёрным крестом, никто не знает куда.