КОМСОМОЛ 4 (СИ) - Войлошникова Ольга - Страница 20

— А ну, стой!

— Что такое? Я пошутила!

— Да погоди… Перекинься.

— Ну? — Она накинула шкурку.

— Посмотри на свои хвосты.

Тут Хотару снова ахнула. Кончики белоснежных хвостов стали отчётливо чёрными.

— Итай! Таскэтэ![12] — пискнула Хотару и метнулась к зеркалу. — Ой-ёй-ёй! Что это⁈ Я теряю путь бьякко⁈

Не только кончики хвостов, но и краешки ушей и самые кончики длинных белых волосков шкурки сделались чёрными.

— Видимо, это от близости смерти, — предположил я. — Сегодня было очень много смертей.

Хотару вдруг вздохнула и успокоилась:

— Ну в конце концов, песцы же как-то живут? И вот эта чёрная подводка вокруг глаз мне нравится. Выразительная, не находишь?

— Согласен, — максимально убедительно сказал я, — очень красиво!

Она сразу успокоилась, покрутилась ещё перед зеркалом:

— И перчаточки на лапках чёрные тоже симпатичные, да? И носочки!

— Весьма!

Хотару выгнулась, довольная собой, и спрыгнула на пол, превращаясь в девушку:

— Вот и славно! Пошли есть уже. Как мясом пахнет, я прям не могу!

И тут я был с ней полностью согласен.

Мы все расселись за столом и принялись говорить на более приличествующую застолью тему — о венских кондитерских, а заодно почему-то о венской архитектуре. Как так вышло — не пойму. Впрочем, тон беседе задавал активно предававшийся воспоминаниям отец Бенедикт, и меня это в высшей степени устраивало — я чувствовал, как приятное тепло растекается по моему телу, как всё медленнее жуётся и всё сильнее хочется спать.

Потом я в полуавтоматическом режиме дошёл до кровати и рухнул, едва скинув сапоги.

Как хорошо, что накидывая и сбрасывая шкуру, ты каждый раз автоматически становишься чистым.

Шикарная опция, согласись?

Сто процентов!

КАНЦЕЛЯРИЯ УСКОРЯЕТ ПРОЦЕСС

21 января 1948 года , незадолго до полудня

Где-то на просторах Италийского союза городов

— Алехандро, собирайся, тебя требует его высокопреосвященство.

— Прямо требует? — Высокий блондин прекратил полировать клинки.

— Это не смешно! — Брюнетка нервным движением заправила выбившуюся прядь за ухо.

— А я смеюсь? — наклонил голову блондин.

— Нет, но побольше почтения!

— Хейнкель, я просто сама почтительность! Особенно, когда вот так внезапно понадобился Престолу.

— Не будь ты…

— Но я именно тот! Всё, надоела!

Блондин закинул два странно выглядевших клинка в ножны и вышел из кельи. Брюнетке осталось только фыркнуть и последовать за ним.

Они шли длинным коридором, в обычное время полным просителей, вот только сейчас дворец словно вымер.

— Как предусмотрительно, — усмехнулся блондин, толчком распахивая двери. — Что на сей раз?

Человек в красной сутане, сидевший за столом и перекладывающий бумажки, поднял взгляд, увидел вошедшего, потом перевёл взгляд на закрывающую двери с той стороны брюнетку и тонко улыбнулся:

— Смотрю, Хейнкель так и не удалось привить тебе манеры?

— Это кто кому ещё что привьёт. Ладно, зачем вызвал? Да ещё так секретно? — Блондин неопределённо пошевелил пальцами. — Боишься, что тебя свяжут с нами? Все кому надо уже в курсе.

— Работа по твоему профилю, — не обращая на вопросы внимания, ответил кардинал.

— Я та-ак удивлён. Удивлён и разочарован. Наконец появились интересные еретики? И вы с ними не справились? И внезапно возникла нужда в восьмой когорте?

— Не паясничай!

— Даже и не собирался.

— Отвечая сразу на все вопросы. Да! Именно секретно, именно еретик и именно не справляемся.

— Когда, куда и мои полномочия?

— Наконец-то нормальные вопросы, — буркнул кардинал и бросил блондину коричневый конверт. — Всё здесь.

— Даже так? Не вслух? Даже здесь? Всё настолько плохо? — удивился блондин.

— И снова ответ — да!

— Благословите, ваше высокопреосвященство, — блондин опустился на одно колено, дождался, пока кардинал возложит на него руку и прочтёт короткую молитву, поднялся и, ничего более не сказав, вышел.

— Хейнкель, за мной! — бросил он подпирающей стену брюнетке, потрясая конвертом. — У нас есть работа!

Где-то практически в это же время.

— Тебе не надоело? — перекрикивая грохот очередей и лязг летевших гильз, человек в капитанских погонах склонился к стоящему у огневого рубежа высокому старику.

— Как может надоесть стрельба? Пока у меня есть моя малышка и патроны к ней, я скучать не собираюсь. Что привело тебя сюда, Джон Майкл?

— Дело, — коротко ответил капитан. — Для твоей команды нашлось дело.

— Стоящее? — старик отложил пулемёт. — А то в прошлый раз…

— Не напоминай!

— Буду! Если ты ещё раз сдёрнешь нас на задание, с которым могут справиться обычные ищейки…

— О, поверь, не в этот раз! Тут работа — просто эксклюзив, я тебя уверяю! А обычные вояки уже обосрались. Настолько, что в тех областях, куда я вас пошлю, уже паника.

— Даже так? Можно собирать старую гвардию? — усмехнулся старик.

— Да. Собирай всех. Но предупреждаю, ваша команда — не единственные.

— Кто ещё?

— Итальянцы. Эти сумасшедшие из…

— Дай угадаю, из восьмой когорты?

— Они, — кивнул капитан.

— Их осталось меньше десятка, а они всё продолжают себя так называть?

— Традиция, — пожал плечами капитан.

Старик помолчал, глядя на носки своих ботинок. Хмыкнул:

— Что ж недурно! Если они вытащили из кельи этого безумца, значит, дело и впрямь стоящее! Когда нужно выезжать?

— Вчера!

— Как всегда. Тут ты меня не удивил.

КРОВЬ И ШТРУДЕЛЬ

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, мельница Мюллера

21 января 1948 года, дело к вечеру

Аркадий

Продрых я часов шесть. Потом сквозь сон начали пробиваться звуки, а главное — запахи! Девушки разговаривали на кухне. А пахло штруделем!!!

Надо скорее просыпаться, без нас съедят!

Да ну, когда такое было? Кусок всё равно оставят. — Но глаза открылись сами собой.

И обед мы проспали! Непорядок!

И про кровь забыли. Надо к Мюллеру в подвал спуститься.

И я, мужественно взяв себя в руки, прошёл мимо вкуснющих запахов в подвал и рассказал учёным дедам о разнообразных вариациях моего вчерашнего самочувствия. Естественно, они начали выспрашивать у меня подробности. И было этих вопросов и этих подробностей так много, что у меня уже скулы от них начало сводить.

— Возьмите у меня уже кровь, и я пошёл, ядрёна колупайка!

— Как? Как вы в конце сказали? — удивился отец Бенедикт.

— Не обращайте внимания, это непереводимая русская игра слов.

— А! Ну, в таком случае, давайте приступим к процедуре.

А потом я ел восхитительную похлёбку, сверх которой мне полагался огромный, воистину медвежий кусок штруделя.

— Волшебно! — промычал я с набитым ртом, презрев тонкости приличий.

Как будто тётя Марта готовила! Это я, конечно, не сказал, а только про себя подумал, а то женщины — они такие, чуть не так похвалил — и всё, кирдык, обиделась.

Я налопался от пуза совершенно по-медвежьи и прикинул, что ещё минут шестьсот сна мне не повредит. Завалился спать, но… Штрудель неожиданно и настойчиво вернул мне тревожные мысли о близких. Как там, интересно, тётя Марта и дядя Хаген? Вернулась ли домой Вильгельмина? Она точно собиралась вместе с бабушкой и дедом на Рождество в Линц. Удалось ли им выехать до того, как части коалиции захватили Линц? Эти мысли тревожили меня всё сильнее. Мысль, что какая-то мразь могла причинить ей вред, ворочалась в сознании засевшей занозой. Вильгельмина с Машей и Ванькой с разницей в месяц родились, всё детство рядом, она мне словно ещё одна сестрёнка была, и если кто-то…