Атлантида в историях об атлантидах - Банников Андрей Валерьевич - Страница 5

«Верующие в Атлантиду», видящие в «противолежащем материке» только Америку, заявляют, что если считать рассказ об Атлантиде вымыслом, то тогда «надо будет признать за Платоном сверхчеловеческий гений»[46]… Почему бы нет?

И почему бы не наделить подобным качеством также и Сенеку, предсказавшего грядущее открытие новых миров (novos orbes):

Понятно, что Сенека написал эти строки не потому, что обладал пророческим даром, а, будучи уверен в существовании земель, еще не известных, которые, по его мнению, лежали где-то за океаном. Равным образом и Платон не помышлял о не открытой еще Америке; он лишь изобразил мир таким, каким могли представлять себе его современники, все еще видевшие в Гомере первого и величайшего географа. Согласно географической концепции, изложенной в «Тимее», Азия, Ливия и Европа — это острова, расположенные в середине Атлантического океана, который представляет собой бассейн, находящийся в середине огромного континента. Это очень древняя идея. Она сохранялась на протяжении многих веков; изменилось только понимание того, чем же был Океан: река превратилась в море или океан в современном смысле слова.

Отражение той же самой космогонической концепции мы находим у Феопомпа — младшего современника Платона, слова которого передает Элиан: «Европа, Азия и Ливия — острова, омываемые со всех сторон океаном; единственный существующий материк лежит за пределами обитаемого мира»[49].

Утверждать, что Платон дает в «Тимее» указание на Америку, — значит намеренно искажать его мысль. Ведь в отличие от Америки противолежащий материк, как пишет Платон, охватывал, то есть располагался кругом (περί) внешнего моря (τον άληθινόν έκείνον πόντον)[50], и, предвидя в своей сверхчеловеческой гениальности, что его слова могут быть неверно истолкованы, великий мыслитель добавляет: земля, окружающая (περιέχουσα αύτό γη) внешнее море, — есть материк в подлинном смысле слова[51].

…Продолжая свои завоевания, атланты решили захватить «все вообще страны по эту сторону пролива». Они вступили в войну с Египтом и с неким союзом «эллинов», возглавило который «государство, ныне известное под именем Афин»[52], как наиболее опытное в военном деле. Сначала война складывалась удачно для атлантов: им удалось занять Египет, а «эллины» изменили «Афинам», и те были вынуждены продолжать борьбу в одиночку. Однако в этом нелегком противостоянии «афинянам» удалось одержать победу над завоевателями и лишить их всех средиземноморских владений. Но какое-то время спустя («когда пришел срок»)[53] чудовищной силы землетрясение и потоп уравняли жребии победителей и побежденных: земля разверзлась и поглотила «за одни ужасные сутки» все «афинское» войско, и тогда же Атлантида погрузилась на дно океана, после чего море в тех местах сделалось несудоходным «по причине обмеления, вызванного огромным количеством ила, который оставил после себя осевший остров»[54]. Сухим из воды вышел и ничуть не пострадал от этой катастрофы только Египет, поэтому в его храмах и сохранились записи обо всем произошедшем…

«Критий»

На гибели Атлантиды и «Афин» завершается рассказ египетского жреца, изложенный Платоном в «Тимее». В «Критии» действуют те же участники, что и в предыдущем диалоге. Критий продолжает рассказ, снова призывая себе на помощь Мнемосину[55]: «Едва ли не самое важное в моей речи, — поясняет Критий, — целиком зависит от этой богини. Ведь если я верно припомню и перескажу то, что было поведано жрецами и привезено сюда Солоном, я почти буду уверен, что наш театр сочтет меня сносно выполнившим свою задачу. Итак, пора начинать, нечего долее медлить. […] Посмотрим, не успел ли я позабыть то, что слышал еще ребенком»[56]. Свое изложение Критий предваряет небольшим вступлением, сообщая, что намерен поведать о войне, которую вели народы, обитавшие по разные стороны Геракловых столпов.

Критий начинает с описания «афинского» государства. Оно — полная противоположность тем Афинам, которые знал Платон: древний город континентален, у него нет ни портов, ни флота[57]. Территория, которую он занимал, была намного более обширной, чем Аттика в исторический период. «Плодородием же здешняя земля превосходила любую другую, благодаря чему страна была способна содержать многолюдное войско, освобожденное от занятия землепашеством»[58]. Внутреннее устройство «Афин», как об этом несложно догадаться, должно было соответствовать устройству идеального государства Платона: «Законы твоих предков, — говорит, обращаясь к Солону египетский жрец, — ты можешь представить себе по здешним: ты найдешь ныне в Египте множество установлений, принятых в те времена у вас, и прежде всего сословие жрецов, обособленное от всех прочих, затем сословие ремесленников, в котором каждый занимается своим ремеслом, ни во что больше не вмешиваясь, и, наконец, сословия пастухов, охотников и земледельцев; да и воинское сословие, как ты, должно быть, заметил сам, отделено от прочих, и членам его закон предписывает не заботиться ни о чем, кроме войны»[59].

Сословие воинов было достаточно многочисленным, что обеспечивалось благодаря значительным размерам страны. Сначала Критий называет воинов «божественными мужами»[60], а затем выясняется, что сословие образовывали не только воины, но и воительницы; всего же число мужчин и женщин, способных носить оружие, составляло около двадцати тысяч[61].

«Теперь, что касается их противников и того, как шли дела последних, с самого начала»[62]. Прежде чем начать повествование об Атлантиде, Критий просит своих слушателей не удивляться эллинским именам, которые будут встречаться в его рассказе, поскольку Солон, по его словам, узнав, что египтяне, записывая имена атлантов, переводили их на свой язык, пошел по тому же пути и, узнавая значение каждого имени, переводил его на греческий. Этот эпизод представляет интерес с двух точек зрения. Во-первых, мы впервые узнаем о существовании неких аутентичных записей Солона, которые достались Критию от деда. Однако не стоит думать, что свой дальнейший рассказ Критий предполагает строить на основании этих документов: он лишь «прилежно прочитал их еще ребенком»[63]. Да и сами эти записи, как следует из замечания Крития, были не конспектом услышанной Солоном истории, а неким подобием шпаргалки с переводами на греческий язык отдельных имен (и, добавим от себя, географических названий), которой тот хотел воспользоваться позднее при написании поэмы[64].

Во-вторых, утверждение Крития о том, что мы имеем дело лишь с переводом перевода оригинальных имен действующих лиц его истории, порождает определенные вопросы. Например, какого египетского бога Солон обозначил как Посейдона?.. А имена афинских царей, предшественников Тесея, которые также были названы египетскими жрецами? Не возникло ли у Солона проблем с переводом их на родной для него язык? К тому же видится крайне маловероятным, чтобы египтяне, которые не всегда имели возможность сказать что-либо связное о собственном и к тому же относительно недавнем прошлом, назвали имена первых царей далекой чужеземной державы, правивших если не тысячи, то по крайней мере сотни лет назад. Но возвращаемся к Критию и его собеседникам.