"Фантастика 2026-173". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Вольт Александр - Страница 130

Мастер молчал, обдумывая предложение. Оно было дерзким. Рискованным. Но, как говорится, удача улыбается смелым. В таком положении хаос — их лучший союзник. И чем больше этого хаоса будет вокруг Громова, тем меньше внимания будут обращать на них. Они смогут раствориться в этой суматохе, залечь на дно и переждать бурю. А потом, когда все уляжется, нанести новый удар.

— Исполняй, — наконец сказал Мастер. Голос его был тих, но тверд, как гранит. — Даю тебе полный карт-бланш.

— Есть, — коротко ответил гонец.

Он развернулся и, не говоря больше ни слова, направился к выходу из подвала. Его шаги были бесшумными, и через мгновение его фигура растворилась в темноте лестничного проема.

Мастер остался один в тишине, нарушаемой лишь каплями воды и треском догорающих свечей. Он сидел, сгорбившись, и смотрел на сломанный стул. Громов… Этот выскочка, этот аристократический ублюдок, который решил, что может нарушить правила. Который решил, что может встать у них на пути и кинуть в ответственный момент.

Он еще пожалеет об этом. Очень сильно пожалеет.

Глава 10

Стук колес оборвался внезапно. После почти двух суток непрерывного, гипнотического перестука наступившая тишина была почти блаженной усладой для ушей.

Нандор открыл глаза. За окном купе, в сером, безрадостном свете раннего утра, проплывал грязный перрон, обшарпанные стены вокзала и редкие, сонные фигуры в рабочих спецовках. Они прибыли.

Шая уже была на ногах. Она стояла у окна, заложив руки за спину, и ее прямой, как струна, силуэт темным пятном вырисовывался на фоне мутного стекла. Она не спала всю ночь, и Нандор это знал. Эльфийка просто сидела и смотрела в темноту, на пролетающие мимо огни редких станций, на страну, которая давно перестала быть ей домом.

Эльф поднялся, разминая затекшие плечи. Безупречный твидовый костюм за время долгой дороги слегка помялся, но все равно сидел на нем как влитой. Он поправил галстук, бросив быстрый взгляд в зеркало. Из него на него смотрел уставший, чуть осунувшийся эльф с тяжестью всего мира в темных глазах. Он натянул на лицо маску безразличности с долей надменности, которую приписывали всем эльфами на службе Империи.

— Приехали, — сказал он. Голос после долгого молчания прозвучал хрипло.

— Я заметила, — ответила Шая, не оборачиваясь.

Они вышли из вагона на продуваемый всеми ветрами перрон. Утро было промозглым и сырым. С моря тянул резкий, соленый ветер, который пах рыбой, мазутом и холодной, грязной водой. Он трепал волосы, забирался под воротник пальто, заставляя ежиться. Вокзал Феодосии был именно таким, каким они его себе и представляли — унылым, серым не примечательным. Одним словом — периферия.

Высокие, закопченные своды, покрытые паутиной, тусклые лампы, бросающие на грязный бетонный пол желтые пятна света. Запах угля, карболки и чего-то кислого, словно квашеной капустой.

У касс толпилась небольшая очередь из хмурых, невыспавшихся людей. Объявления, хрипя, доносились из старых репродукторов, установленных под потолком, и их голос был похож на какофонию нечленораздельных звуков.

Нандор остановился у выхода, достал из серебряного портсигара тонкую сигарету и прикурил. Дым смешался с влажным морским воздухом, на мгновение перебив запах гнили и запустения. Он сделал глубокую затяжку, прищурившись и осматриваясь по сторонам.

— Н-да, — выдохнул он вместе с дымом. — Ну и захолустье.

В его голосе не было ни презрения, ни высокомерия. Только констатация факта. Сухая, безэмоциональная, как строчка в протоколе.

Шая подошла и встала рядом. Она не ежилась от ветра, ее лицо оставалось спокойным, но в ее глазах, устремленных на обшарпанные фасады привокзальных домов, плескалась застарелая, глубоко спрятанная боль.

— Угу, — подтвердила она. — Не то, что наши старые леса и города, да?

В ее словах не было упрека, лишь горькая ирония. Воспоминание о том, чего больше нет. О мире, где деревья были выше имперских башен, а воздух пах не мазутом, а смолой и вереском. О мире, который они потеряли.

— А, — он отмахнулся, словно отгоняя назойливую муху. — Не напоминай.

Нандор отщелкнул окурок. Тот, описав в воздухе огненную дугу, упал точно в урну.

— Идем, — его голос снова стал твердым. — У нас много дел.

Пробуждение было… отвратительным.

Оно накатило вязко, как болотная жижа, затягивая обратно в мутную, липкую полудрему. Голова. Она не болела, нет. Она гудела. Тупой, низкочастотный, монотонный гул, словно внутри черепа кто-то оставил работать на ночь старый трансформатор. Каждый удар сердца отдавался в висках тяжелой, свинцовой пульсацией.

Я вспомнил свое первое пробуждение в этом мире. Да. Это было что-то похожее и подобное тому дню.

Я попытался открыть глаза. Ошибка. Даже тот скудный свет, что пробивался сквозь плотные шторы, ударил по сетчатке как разряд тока. Слишком ярко. Слишком резко. Все вокруг, казалось, вибрировало, расплывалось и теряло контуры.

Во рту стоял привкус старых монет, а к горлу подкатывала легкая, но настойчивая волна тошноты. Внутреннее опустошение. Вот самое точное слово. Словно из меня выкачали не только силы, но и саму суть, оставив лишь пустую оболочку, которая с трудом держала форму.

Я лежал, глядя в потолок, и ловил себя на странном, почти абсурдном дежавю. Это состояние было мне до боли знакомо. Это было похмелье.

Не то легкое, утреннее недомогание после пары бокалов вина. Нет. Это было настоящее, хардкорное похмелье после беспробудной пьянки, когда накануне смешал все что горит, а утром организм пытается отомстить за это предательство всеми доступными ему способами. Только вот вчера я не пил ничего крепче пива.

Значит, «плата» за магию эквивалентна хорошему запою. Забавная, черт возьми, арифметика.

Собрав в кулак остатки воли, я заставил себя сесть. Комната качнулась, но я удержал равновесие. Медленно, как столетний старик, я доплелся до ванной. Холодная вода на лицо, на шею, на запястья. Она не смыла гул в голове, но хотя бы немного привела в чувство, вернув миру четкость.

Я посмотрел на свое отражение в зеркале. Из него на меня глядел чужой, изможденный мужчина с ввалившимися глазами и серой, пергаментной кожей. Вид у меня был, прямо скажем, не товарный.

Спустившись вниз, я был встречен запахом свежесваренного кофе и встревоженными взглядами. Девушки уже сидели на кухне, одетые и готовые к выходу. Они молчали, но в их глазах читался один и тот же вопрос.

— Как ты? — наконец нарушила тишину Алиса, пододвигая ко мне чашку с дымящимся, черным, как смола, напитком.

Я сделал глоток. Горячая, горькая жидкость обожгла горло и потекла внутрь, разгоняя остатки тумана в голове.

— Покатит, — сказал я хрипло. — Могло бы быть и лучше.

Я сделал еще глоток, почувствовав, как кофеин начинает свою спасительную работу, и не удержался от кривой, почти злой усмешки.

— Но, — добавил я, — явно лучше, чем у Корнея.

Они обе уставились на меня. Взгляд Алисы был полон искреннего, почти детского возмущения. А вот Лидия… в ее глазах читалось нечто другое. Осуждение. Холодное, аристократическое осуждение человека, который считает подобные шутки верхом дурного тона.

— Громов, — процедила она. — Иногда тебе лучше молчать.

— Почему? — я вскинул бровь. — По-моему, очень даже в тему. Черный юмор — лучший антидепрессант. Особенно в нашей профессии.

Она поджала губы, но после небольшой паузы, к моему удивлению, уголки ее губ едва заметно дрогнули. Она опустила глаза в свою чашку, чтобы я этого не заметил, но я заметил.

— Это была смешная шутка, — признала она наконец, — но слишком черная даже для твоего положения.

— Живы будем — не помрем, — ответил я, ощущая, как кофе окончательно привел меня в чувства.

Мы быстро собрались.

— Алиса, ты за руль, — скомандовал я, бросая ей ключи от «Имперора». Она поймала их на лету, и на ее лице промелькнуло что-то вроде гордости. — Выдвигаемся на работу.