Человек из Субуры (СИ) - Чайка Дмитрий - Страница 31

— Не ввязываться в дела, которые мне не по зубам, — бормотал Захарий, шагая к собственному дому. — Прав душегуб. Гнев на этого мальчишку помутил мой разум. Не нужна кровь там, где есть закон. А он, слава богу, в Риме еще есть.

Глава 15

Следующим утром Захарий с сыновьями вошли в пекарню, под недоумевающим взглядом Берта убрали засохшее дерьмо с пола и начали растапливать печь. Они не сказали ни единого слова, просто молча делали свою работу. Жар нарастал, и вскоре разбойнику стало не по себе. Он посмотрел на мастеров, презрительно плюнул на пол и вышел на свежий воздух. Он посидит там, пока на улице царит утренняя прохлада.

Захарий самолично повел за повод осла, а старший сын Габий носил в меленку зерно. Они перекрыли потери другими пекарнями, но здесь дело совсем не в деньгах… Заскрипел жернов, посыпалась свежайшая мука, которую сыновья уносили внутрь. Они замесят тесто и выполнят урок как должно.

К полудню пекари закончили. Захарий вышел на улицу и сел на скамью рядом с Бертом. Разбойник прихлебывал вино из кувшина и заедал его горячим хлебом. И то и другое принес какой-то малец со Спуска. Захарий скрипнул зубами. Эту сволочь еще и кормили.

— Не вздумайте больше гадить в пекарне, — устало сказал Захарий. Он осунулся, а морщины на лице стали глубже. — Я тебя за это своими руками прикончу. Понял?

— Не станем, — равнодушно кивнул Берт. — Что я, совсем негодяй какой? Тут же теперь хлеб пекут. Работай спокойно, старик. Тебе никто мешать не будет.

— Faciem durum cacantis habes (1) — прошептал Захарий, когда отошел подальше. — Я тебе устрою, разбойная рожа. Ты у меня отведаешь флагелллы. А если повезет, то и в цирке от льва побегаешь…

'Достопочтенному мужу сенаторского достоинства Флавию Меммию Руфину

Марк, сын Тита, пекарь из Субуры, желает мира и здравия во Христе.

Хотя меня отделяет от Вашего Высокородия великое неравенство положения, надежда принести Вам пользу побуждает меня просить снисхождения к смелости моего письма. До меня дошло, что принадлежащий Вашему семейству городской дом с дельфином, что в Субуре, поврежденный во время прежних бедствий, уже многие годы стоит необитаемым и не приносит своему владельцу никакого дохода. Между тем время ежедневно увеличивает ущерб там, где не трудится человеческая рука.

Я же, по милости Божией, владею пекарней неподалеку и располагаю людьми и средствами, достаточными для восстановления этого дома. Посему осмеливаюсь предложить следующее. Если Вашему Высокородию будет угодно, я готов собственным иждивением очистить место от завалов, восстановить стены, кровлю и перекрытия и вновь сделать дом пригодным для жилья и торговли, не требуя на это никаких расходов со стороны Вашего дома. Все расходы, весь труд и весь риск до окончания работ я принимаю на себя.

Если же предприятие окажется неудачным, убыток останется за мной, и имущество Вашего Высокородия не понесет никакого нового ущерба сверх того, что уже причинен временем. Если мое предложение покажется полезным, прошу повелеть Вашему управляющему вступить со мной в переговоры и прежде начала каких-либо работ заключить письменное соглашение, которым будут определены обязанности и выгоды каждой стороны, дабы впоследствии не возникло повода ни к спору, ни к судебной тяжбе.

Если же мое предложение окажется недостойным внимания, прошу простить дерзость человека низкого звания, осмелившегося обратиться к столь почтенному мужу. Да сохранит Господь Ваше Высокородие в здравии и благополучии на многие годы.

Марк, сын Тита, пекарь Субуры'.

— Ох ты и закрутил!

Марк старательно перечитал письмо еще раз и хмыкнул в парочке особенно удачных мест. Деловой стиль Рима был невероятно тяжеловесным. Он ткнул в табличку.

— А мы правильно его высокородным именуем? А вдруг он светлейший?

— Я ему даже польстил, — усмехнулся адвокат. — Его надлежит называть славнейшим мужем. Он всего лишь clarissimus, низшего из возможных классов сенаторов. Он беден, и это очень плохо.

— Почему? — изумился Марк. — Если он беден, с ним легче договориться.

— Ты не понимаешь, — Виктор покачал головой. — Это очень неудобный клиент для переговоров. Представь, ты Меммий. Не какой-нибудь скороспелый комит, выслужившийся из далматинских всадников. Ты из старой патрицианской знати, правившей еще до цезарей. У тебя в предках консулы, а императоры — дальняя родня. Таких семей остался едва ли десяток. Мне вот только Валерии на ум приходят.

— Насколько он беден? — начал понимать Марк.

— Как последний водонос, — уверил его Виктор. — Шучу, конечно. Но поверь, для человека его положения он весьма небогат. У него есть небольшое имение под Капуей, но обязанности сенатора и полагающиеся расходы тянут его на дно вернее, чем мельничный жернов на шее. Он носит тогу с пурпурной полосой, но питается немногим лучше тебя.

— Значит, у нашего Меммия Руфина нет ничего, кроме родовой чести, — расстроился Марк. — И поэтому он будет упорно цепляться за ее остатки.

— У таких людей развивается непомерная спесь, — усмехнулся Виктор. — Спесь, и в придачу к ней четыре дочери. Их никогда не возьмут замуж равные, а за простолюдинов он их сам не отдаст. Такой человек не допустит ничего, что умалило бы его достоинство. Скорее с голоду помрет. Мне сказали, он притворяется смертельно больным, чтобы не ездить в Равенну. Но это ложь. У него просто нет денег на подарки императору.

— А прокуратор у него есть? — поморщился Марк.

— Нет, конечно, — захохотал Виктор. — Зачем он ему, если его дом разрушен? У него, наверное, есть рабыня. Она и кухарка, и поломойка, и прачка, и парикмахер. Ей лет сто, и когда она отдаст богу душу, нашему сенатору придется самому открывать двери в собственном доме. А тогда он точно помрет взаперти, потому что он ни за что этого не сделает. У сенатора должен быть привратник и раб-номенклатор, который представит ему гостей.

— М-да… — только сейчас осознал всю тяжесть ситуации Марк. — Подобный человек не станет договариваться с пекарем.

— Он даже подумать о таком не может, — уверил его Виктор. — Он не станет вести переговоры с тобой лично. Не потому, что презирает ремесленников. Просто порядок вещей иной. Люди его круга ведут дела через управляющих, родственников или адвокатов. Если он примет предложение, разговаривать будет тот, кого он уполномочит.

— Хорошо, — смирился Марк. — Поправь у себя в тексте слова «располагаю людьми и средствами» на «имею возможность». Вдруг он заставит показать деньги, а у меня их нет.

— Хм-м, разумно, — согласился Виктор. — Я отправлю письмо с купцами. Не жди очень быстрого ответа. Такие люди никогда не спешат. Это стало бы уроном их чести.

Следующий визит в коллегию стал для Марка ушатом ледяной воды. Пекари отворачивались, когда видели его. На их лицах — разочарование, непонимание… Ни один из встреченных не поздоровался и не улыбнулся. На лицах стариков он видел брезгливость. Марк похолодел. Он ошибся! Ошибся! Сделал то, что приемлемо для человека будущего, но считается святотатством здесь. Он перешел черту, когда понесся к успеху, закусив удила. Римлянин опутан множеством обычаев, законов и правил. Их нельзя нарушать, если хочешь жить среди этих людей.

— Зайди к господину магистру, — с гаденькой улыбочкой заявил писец Порфирий. — Он тебя уже заждался.

Знакомый кабинет, чад светильника, багровое лицо Либерия и напряженная тишина. Её Марк ощутил первой. Он отвел глаза в сторону. Закопченная, выцветшая фреска в этот раз напоминала ему бушующий океан. Дерьмо!

— Ты что вытворяешь, дурак? — прошипел Либерий. — Меня сам викарий вызывал. Как мальчишку… Такими словами…

— О чем идет речь, уважаемый магистр? — Марк постарался сделать каменное лицо.

— Захария из его же пекарни выживаешь! — Либерий уставил палец обвиняя. — Разбойную рвань туда привел, а они там на пол гадят! В пекарне! Да как их молния не убила за такое!