Человек из Субуры (СИ) - Чайка Дмитрий - Страница 16

Папа Бонифаций оказался пожилым мужчиной, хорошо за шестьдесят. Он худой, почти изможденный. По слухам, все время держит пост. Простая далматика и крупный серебряный крест на груди. Иных украшений у него нет.

Жил он совсем недалеко — на кладбище Фелицитаты, что у Соляной дороги. Марку даже не по себе стало, когда он вошел в катакомбы, пропахшие смертью. Пресвитер Бонифаций укрылся здесь, когда борьба за папский престол стала особенно жестокой. Если бы не письмо Филиппа, Марк сроду не попал бы сюда. Крепкие молчаливые люди охраняли это место.

Здесь, в катакомбах, кипела целая жизнь. Древний храм, вырубленный еще первыми христианами, прирастал кельями, кладовыми и помещениями для утвари. В такой вот келье и жил первосвященник Запада. Каменный грот освещался лишь тусклым огоньком масляной лампы. Высеченная из песчаника лежанка укрыта тонким тюфяком. В углу, в нише стояла потемневшая икона, около которой тлела лампада.

— Святой отец! Мы все молимся за вас.

Марк опустился на колени и поцеловал протянутую руку.

— Филипп написал мне, как вы молитесь, — укоризненно покачал головой папа. — Кровь льется по улицам Города.

Он сказал это с едва заметным акцентом. Так говорят на востоке империи. Бонифаций — грек. Латынь неродной ему язык.

— Кровь льется во славу господа, святейший, — уверенно сказал Марк. — Схизматики хотят осквернить праведные храмы. Мы не позволим мужеложцу и стяжателю стать епископом.

— Да, из Евлалия епископ, как из наемника-франка, — поморщился Бонифаций. — Я просил братьев не возлагать на меня это бремя. Но Евлалий… Лучше уж я. Мне недолго осталось, так послужу перед смертью святой церкви. Я уже и место для своего упокоения присмотрел (1). Ладно, юноша, заболтались мы. Филипп поручился за тебя, и я готов выслушать. Чего ты хочешь?

— Благословения прошу, — сказал Марк, который так и встал с колен. — Хочу выманить Евлалия в Город. Тогда император разгневается на него, и папой станете вы.

— Как ты это сделаешь? — полюбопытствовал Бонифаций.

— Не хотел бы говорить об этом, ваша святость, — нахально заявил Марк. — Я совершу обман, сыграю на одном из его грехов.

— Это недостойно, — покачал головой папа. — Мне не нужна победа такой ценой.

— Цель оправдывает средства, — поднял глаза Марк, — если это послужит во славу церкви. Малый грех остановит большую кровь. Разве это зло — не благо в глазах господа?

— Как ты сказал?

Бонифаций смотрел на пекаря не мигая. Он как будто окаменел, пытаясь переварить услышанное. Губы на изможденном лице едва заметно шевелились.

— Цель оправдывает средства? Малый грех? — растерянно переспросил он. — Зло во благо? Ты философ? Какую школу ты закончил?

— Я пекарь, ваша святость, — ответил Марк. — Мои слова идут от самого сердца.

— Воистину, страшные слова твои, — задумался папа. — Слишком многое можно оправдать ими. Но если помыслы твои чисты, то сам господь тебя направляет… Хм-м… Странный ты. Не может пекарь излагать подобную мудрость. Хотя Филипп пишет, что ты необычайных талантов юноша. И люди за тобой идут…

— Вы хотели бы привести к Христу весь Рим, святейший? — Марк произнес слова, из-за которых и пришел к этому человеку.

— Конечно, — изумленно посмотрел на него папа. — Город погряз в языческих заблуждениях. Христиан там едва ли больше половины. Но я против насилия. Христос заповедал нам нести любовь.

— А если я знаю, как это сделать без насилия? — Марк пристально посмотрел на папу.

— Я тебе не поверю, — скорбно покачал головой старик.

— Даруйте мне свое благословение, святой отец, — опустил глаза Марк. — А когда займете Латеранский дворец, я помогу вам это сделать. Я простой человек из Субуры, но ведь отец Филипп написал, что люди идут за мной.

— А еще Филипп написал, что ты редкостный наглец, — улыбнулся папа. На смуглом, морщинистом лице, похожем на кору старого дуба, блеснули зубы.

— Он совершенно прав, святейший господин, — снова поднял голову Марк. — Удача дается смелым.

— Я не могу благословить обман, — хмыкнул Бонифаций. — Но если твое дело не приведет к греху, я помолюсь, чтобы Господь направил тебя.

Марк поклонился и вышел, слыша старческое скрежетание:

— Finis media iustificat… Цель оправдывает средства… (2). Ну надо же, какие перлы изрекает этот мальчишка. Августин из Гиппона таких слов достоин, а не пекарь из Субуры.

От Рима до Анция сорок миль. Марк и Прим присоединились к каравану мулов, бредущих на юг, набросили капюшоны на головы и шли, не вступая в пустые разговоры и не привлекая внимания. Идут и идут себе путники.

Цветущие когда-то долины Лациума пустовали. Много старых пожарищ, на месте которых только-только начала пробиваться зелень. Разоренные деревни, пугающие черными зевами дверей. Одичавшая коза, которая увидела людей и убежала в заросли. Голодный мальчишка, тянущий руку за куском хлеба.

— Старший, а почему тут пусто так? — спросил Прим.

— Не старший, а дядя Гай, — едва слышно процедил Марк. — Ты нас, дурень, под мечи подставишь. Одно подозрение, и мы на пытку попадем. А потом прямиком в море. Нас даже хоронить не станут.

— Да, ста… дядя Гай, — кивнул Прим. — Прости, вырвалось. Так почему тут пусто? Земли вроде добрые, а деревень мало, да и бедные они. Сады брошенные, виноградники.

— Тут готы Алариха прошли, — пояснил Марк. — Дочиста все обобрали. Кого побили, кого в рабство увели. А из тех, кто уцелел, половина потом с голоду подохла. Жрать-то нечего. Остальные в Город набились. Я малой был, но помню тот день. Бегали все, орали, что последние времена наступили.

— Почему жрать нечего было? — Прим в умственном усилии сдвинул брови. Уличный мальчишка о пригородной деревне имел примерно такое же представление, как и о Константинополе. Он ни там, ни там никогда не был.

— Вот дурья твоя башка, — не выдержал Марк. — Да потому что готы в конце августа в Город вошли. Урожай собрали уже, в тут орда германцев. Они не хуже саранчи все выедали по пути. Это же не войско, это целый народ. Они баб и детей за собой вели. Хотели переправиться в Африку, но не вышло у них. Корабли в шторм попали. Они на запад ушли, в Галлию и в Испанию.

— Вот страх-то какой! — Прим уныло посмотрел в сторону. Там руины еще одной деревни. Лишь ветер гулял между обгорелых стен.

— Да, земли вдоль дорог в первую очередь разоряли, — опередил его догадку Марк. — Цезари их строили, чтобы легионы шагали, а, как оказалось, варвары тоже по дорогам ходить умеют. Очень удобно, знаешь ли. Ноги всегда сухие.

— Анций разорили? — спросил Прим.

— Вроде нет, — попытался вспомнить Марк. — Он в стороне остался. Там, кстати, Нерон родился. И его дворец до сих пор цел.

— А Нерон — это кто? — удивленно посмотрел на Марка коренной римлянин, рожденный матерью гречанкой непонятно от кого.

— Расскажу, — кивнул Марк, который на досуге начал почитывать старых авторов. Светоний нашелся у отца Филиппа. Он любил про Нерона, истинного зверя, рассказывать на проповедях.

Анций показался к середине третьего дня. Эти места война и впрямь обошла стороной. Морской берег застроен виллами знати. Множество их брошено, но кое-какие отремонтированы и охраняются свирепого вида стражей. Анций — излюбленное старыми цезарями место отдыха. Сюда приезжали осенью, когда Рим одолевали тучи комаров из окрестных болот. Климат здесь замечательный, море ласковое, а небольшая бухта примет любой корабль, кроме, пожалуй, пузатого африканского зерновоза.

Все окрестные холмы засажены виноградниками и оливковыми рощами, а около хижин бедноты растянуты рыбацкие сети. Ветшающий осколок имперского великолепия живет рыбой.

— Вон тот Нерона дворец? — показал Прим в сторону мраморного портика.

— Наверное, — кивнул Марк. — Мне сказали, что это самое большое здание здесь.

— Только там теперь склады, — удивился глазастый Прим, который внимательно осмотрел кирпичный фасад, с которого безжалостно ободрали мраморную облицовку.